Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

Глава 23

Встречные предложения

— Николина в Васильичу кличут! Срочно, говорят! — пронеслось по коридору.

— Я закрою, иди, — перехватывая иглодержатель, не поднимая глаз над маской, пробурчал Вова.

Я кивнул благодарно, зная, что он и периферическим зрением видел ничуть не хуже меня, и отошёл от стола.

Размываясь, думал о том, что зря надеялся на то, что в тыловом Куйбышеве работы станет хоть чуть-чуть поменьше. Вроде, фронт гораздо дальше, «горячих трёхсотых», раненых в критическом состоянии, тех, кому помощь требуется прямо сейчас, должно было быть поменьше. Кому должно?..

Вчерашний эшелон, даже если не принимать во внимание опасный бардак с его встречей, дал понять предельно ясно: покой продолжал нам только сниться. И продолжит ещё какое-то время, в те ночи и урывки дня, когда выпадет счастье закрыть глаза дольше, чем на полчаса. Потому что в эти полчаса снов не было никаких, одно судорожно-полуобморочное забытьё, за которое вымотанный до предела мозг пытался хоть как-то восстановить частицу сил. А потом приходили сны, в которых покоя тоже не было. А работа была.

Здесь было куда больше инфицированных ран, опасных нагноений, гангрен. И ожогов, смотреть на которые было трудно даже мне, повидавшему всякое. Как справлялись с собой и своими чувствами девчата-санитарочки и сёстры — я не знал. Наверное, так же, как те, что тащил на себе через поля, через ручьи и брустверы, раненых, весивших под центнер. Когда в них самих было от силы килограммов сорок. Я слышал краем уха, как монотонно говорила, глядя на полупустой стакан, та Маня, бойкая сестра со вчерашнего эшелона, Зине Плетнёвой, по бледным щекам которой текли слёзы:

— Он говорит мне: «Брось ты меня, доню! Тоби ж рожать, дитяток ростить! Надсадишься, маленькая, а тоби жить ещё!». Я тогда санинструктором была. Он в ладонях кишки свои держит, губы искусаны, кровь по усам. Да везде там кровь…

Она отпила из стакана, что стукнул по зубам глухо, но не заметила будто ни огня спирта, ни этого удара стекла по эмали, продолжая так же монотонно:

— А я пятками упираюсь в землю, от себя её толкаю, и думаю только о том, что повезло мне страшно: пулемётчика убило, почти надвое порвало взрывом. Этого-то с трёхлинейкой я дотащу. А того, что с пулемётом — шиш.

— Дотянула? — сдавленно спросила Зина, плеснув ей ещё. Этой девочке, которой, теперь умытой, было двадцать лет от силы.

— Нет, — ровно ответила Маня, покачав головой. — Отошёл под кустиками там. Малина там росла. Душистая такая, сладкая, пахла — голова кругом. Я четыре ягодки съела, да за следующим поползла.

А я до хруста, до боли стиснул зубы, понимая, что совершенно прав был, когда потребовал в сопровождение ранбольных и персонал эшелона. Справились бы мы, конечно, и без них. А вот они без нас — вряд ли. И этот вечер, этот закуток при столовой, этот разговор Маня, наверное, запомнит, как редкие, отвратительно редкие минуты счастливого покоя на этой страшной войне. Как те самые четыре ягодки малины между двумя чужими смертями.

— Ваня, проходи, садись, — махнул рукой Крылов.

Сталин с портрета за его спиной даже не глянул на меня. В отличие от остальных в кабинете.

За приставным столом сидели лицом ко мне и бок о бок друг с другом Царёв с Мальцевым, и товарищ Игнатов. Спиной ко мне, обернувшись, ещё двое незнакомых мужчин. Я кивнул и подошёл, берясь за спинку стула. Если место мне было оставлено не в дальнем конце этого стола, то, наверное, и роль была не эпизодическая, не просто гривой трясти — по левую руку от начальника госпиталя, напротив «секретаря» кого попало не сажают. «Не содют», как сказала бы Окся. Мысль о жене чуть поддержала.

— Это Иван Николин, коллеги, — повёл ладонью Александр Васильевич. — Это — Антон Григорьевич Бозовский.

Он указал на сухощавого мужчину с чеховской бородкой, сидевшего ближе.

— Это — Максим Петрович Началовский, виднейший клиницист, самого Василия Дмитриевича Шервинского ученик, — представил Крылов второго, сидевшего чуть дальше.

Этот был постарше, за шестьдесят, наверное, лысый, с усами и бородой, больше похожей на столыпинскую.

— Рад знакомству, товарищи, — я коротко поклонился и пожал руки, отметив, как дрогнул ус у Началовского. Ну да, он начинал работать и преподавать задолго до того, как товарищами стали все и каждому. В годы его молодости это слово чаще означало пост заместителя министра, кажется, если память не врала.

— Взаимно, Иван, взаимно, — на правах старшего, наверное, ответил Максим Петрович. — Наслышаны, премного наслышаны о ваших успехах в Тамбове. Были бы рады помочь в меру сил. И, не исключено, самим научиться чему-то новому.

По глазам его было видно — правду говорил, несмотря на долгий жизненный опыт не разучился учится, не потерял тяги к новому. Свойство настоящего учёного.

— Боюсь, по вашему профилю, Максим Петрович, не смогу сообщить ничего нового, — развёл руками я. — Не мой профиль.

— Ну, не скромничайте, не скромничайте, — улыбнулся он, грозя мне пальцем каким-то отчётливо старомодным жестом. — Тут давеча прислали практику применения в «четырёхсотом» госпитале Тамбова нового препарата, названного «Удержином». Это впечатляет, честное слово! Вы видели, как он действует?

Я едва удержался, чтоб не хмыкнуть. Ещё б я не видел, как работал фуразалидон, синтезированный Зайцевым по одному из моих «вещих снов».

— Видел, действует отменно, — старомодное слово выскочило будто само по себе, и от этого снова дрогнул ус старого профессора медицины. — Не подумал про лекарства, поторопился, признаю. Да, тогда, пожалуй, есть, что рассказать.

— Вот и чудесно, — потёр морщинистые руки Началовский довольно.

— А я, Иван, если вы не станете возражать, поприсутствовал бы на ваших операциях, — вступил Бозовский, оглаживая аккуратную бородку. — О вас пишут невероятные вещи, но говорят куда более невероятные, невозможные, я бы сказал. Вы действительно смогли пересадить больному участок вены на поражённую артерию?

— Смог, — кивнул я. — А откуда…

Боков же, вроде, говорил, что завернули ту Ольгину статью?

— Я, видите ли, вхожу в ряд научных сообществ, в том числе советов при журналах, — с достоинством неспешно ответил Антон Григорьевич. — И многие материалы, что поступали за последние пару месяцев из Тамбова вызывают у меня и коллег обоснованные сомнения и вопросы. Как, к примеру, вы собирались сохранить венозный кровоток в конечности, откуда изъяли фрагмент вены?

Он сощурился пристально. Я подавил желание вздохнуть тяжко. По сравнению с Игнатовским, его прищур не работал совершенно. Студентов таким, может, и напугать, но со мной такие номера не