История Рима. Царский Рим в Тирренской Италии - Юлий Беркович Циркин

Рим скопищем бродяг (concluvis convenarum), а в письме к парфянскому царю Аршаку (Sallust. Hist; epistula Mithr. 17) писал, что с самого начала власть римлян была основана на похищении дома, жен, полей, а сами они были сборищем людей без родины и родственников (sine patria parentibus). Исследование этих текстов показало, что в их основе лежат, если не буквальные слова (в латинском переводе) Митридата, то, несомненно, его подлинные мысли[783]. В случае, если бы вся традиция о таком смешанном характере первоначального населения была бы выдумана позднейшими писателями[784], то отказаться от нее римским авторам было довольно легко. И то, что, несмотря на такую уязвимость, римляне не отказывались от представления о смешанном и не очень-то благородном, с точки зрения того времени, характере их предков, в том числе о наличии среди первоначального населения Рима беглых рабов, ясно говорит о достоверности этой традиции. В какой-то степени она даже стала предметом гордости, и Саллюстий (Cat. 6, 2) с несомненным удовлетворением писал о том, как разнообразная и бродячая толпа превратилась в общину (multitude diversa atque vaga... civitas facta erat). Более того, с течением времени, особенно уже во времена империи, римляне рассматривали неоднородность состава первоначального населения, особенно объединение латинов и сабинов, как исходный пункт движения Рима к вовлечению в свою орбиту всего мира. Пребывание в рамках священной границы, очерченной Ромулом, в сознании римлян стало гораздо важнее этнического и даже социального происхождения[785].

Предполагается, что отряд Ромула и Рема был подобен «мужским союзам», существовавшим в первобытных обществах и сохранившихся как пережиток в гомеровской Греции[786]. Исключить это, конечно, нельзя. Думается, однако, что более близкой параллелью является другое явление. Хорошо известно о деятельности Давида, который после бегства от Саула создал свой отряд, перейдя на службу к филистимлянам, а после смерти Саула стал действовать самостоятельно. Он захватил Хеврон, а позже и Иерусалим, став родоначальником династии Давидидов, правившей сначала в едином царстве, а затем в Иудее. Во время правления его сына Соломона некий Резон со своей шайкой удальцов захватил Дамаск, положив начало царству Арам (I Reg. 11, 23–24). В Греции знатные аристократы, не найдя применения своим амбициям на родине, порой становились основателями колоний[787]. Захват удобных и частично уже обжитых холмов подобной шайкой удальцов во главе с Ромулом и Ремом хорошо вписывается в этот ряд событий[788].

Другой пейоративный эпизод — убийство Рема Ромулом[789]. Хотя сам эпизод изложен различными авторами несколько различно, все варианты сходятся в одном: Рем был убит в самый день основания Рима[790]. Из этого рассказа вытекает, что одно из самых жестоких и осуждаемых преступлений — братоубийство — лежало в основе создания города. Существовал даже вариант традиции, гласивший, что Ромул просто обманул Рема, заявив о появлении вещих птиц, когда их еще не было (Plut. Rom. 9). По словам Дионисия (I, 87, 1), обоим явилось одинаковое число птиц, и дело решилось схваткой двух отрядов. Ливий (I, 6, 4), начиная рассказ об этом событии, говорит о наследственном зле (avitum malum) и гнусном состязании (foedum certamen), приводя в качестве причины жажду царства (regni cupido) со стороны Ромула. Если учесть ненависть к царству, укоренившуюся в римском сознании после свержения монархии, то суровая оценка поступка Ромула Ливием или его источником станет еще более яркой. Это не вяжется со светлым обликом основателя, как, казалось бы, он должен был сохраниться в народной памяти. Позже, во время гражданских войн, эта часть традиции рассматривалась как пролог кровавых смут, поражавших республику[791]. Недаром Гораций (Epod. 7, 17–20), утверждал, что жестокая судьба Рима мстит «за тот братоубийства день, когда лилась кровь Рема неповинная»[792].

Еще одним пейоративным моментом в традиции об основании Рима является история похищения сабинянок. Она прочно вошла в римскую историографическую и антикварную традицию. Ни один рассказ о начале Рима не обходится без нее, и римляне никогда от нее не отказывались. Вергилий (Aen. VII, 177–179) называет Сабина одним из отдаленных предков римлян. Второе наименование римлян — квириты — связывается с сабинским богом Квирином (Serv. Aen. VII, 710). Именно тогда, когда, по словам Сервия, из двух сделался один народ (unus de duobus fierit populus), можно было говорить о римском народе с его определенной структурой[793]. Между тем, этот рассказ рисует первых римлян, включая самого Ромула, в очень неприглядном свете. Созвав многочисленных соседей на праздник, римляне по сигналу царя напали на собравшихся девушек и похитили их. Если учесть, что это похищение произошло во время праздника в честь Нептуна или Конса[794] (Liv. I, 9, 6; Dion. Hal. II, 30, 3–4; Ovid. Fasti III, 199–200; Pseudo-Aur. Viet. De vir. ill. 2, 2), то речь шла не только о нарушении самых элементарных правил гостеприимства, но и о нечестии[795].

Отдельные моменты всех этих рассказов могут найти параллели в мифологиях других народов. Однако их совокупность имеет определенную оригинальность, а прочность традиции, сохранение в ней моментов, несовместимых с обычной моралью[796], заставляет принять ее принципиальную достоверность. По-видимому, можно говорить, что воспоминания о реальных событиях, связанных с основанием города и началом его истории, постепенно в ходе передачи соответствующих рассказов обросли фольклорными деталями, иногда несовпадающими друг с другом, превратившись в константы сохранившейся традиции.

Разнородность и разноэтничность первоначального населения Рима еще более возросла после создания Ромулом «убежища» (asylum)[797], куда могли приходить все те, кто по тем или иным причинам покидал свою родину и присоединялся к римлянам (Liv. I, 8, 5–6; Dion. Hal. II, 15, 3–4; Flor. I, 1, 9; Plut. Rom. 9; Tac. Hist. III, 71). Плутарх само убежище назвал священным местом (ιερόν), посвященным богу Асилею. Об этом боге ничего более не известно. Но Овидий (Fasti IV, 430–433) говоря об этом же деянии Ромула, говорил, что в этом месте между двух рощ (именно так локализуют асилий Ромула античные авторы) находился храм Вейовия. Отсюда и очень вероятное предположение, что под Асилием Плутарх подразумевал именно этого римского бога[798]. Вейовий (Вейовис — Veiovis) был древним италийским божеством и, возможно, являлся лишь ипостасью Юпитера[799]. Если это так, то приток нового населения ставился под покровительство верховного бога, что явно должно было увеличить притягательность нового города. Традиция приписывает создания асилия времени почти сразу после основания города, и это в принципе не вызывает особого сомнения, учитывая характер первоначального поселения[800]. Флор говорил о