Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

Община по-прежнему крайне нуждалась в материальных средствах. Приходилось занимать деньги у прихожан для уплаты аренды помещения. Была организована даже специальная комиссия, которая занималась поиском средств на погашение долгов. Согласно предложению епископа Вениамина, из сметы были исключены расходы на клир. Кроме того, в связи с бедственным материальным положением он предложил братии «вступить на трудовой путь самообеспечения приисканием работы: педагогических занятий, переписки на пишущих машинках и других работ, которые могли бы производиться в самом подворье, и, в крайнем случае, путем поступления некоторых на заводы». Однако прихожане не поддержали его предложение и заявили, что не имеют права оставить клир без оплаты их трудов, а поэтому готовы ввести самообложение для оказания помощи. В дальнейшем это не дало ожидаемых результатов.

Бывший в те годы прихожанином Трехсвятительского подворья митрополит Сурожский Антоний (Блум) вспоминал об этом периоде: «Жизнь тогда была суровая; жило их пять человек в гнилых кельях, денег не было никаких, на которые можно было покупать даже пищу, ели они только то, что прихожане складывали в картонные ящики одной кельи — остатки их собственной еды. Когда не было ничего — не ели». «Когда мне было восемнадцать лет, — продолжает он, — и я присоединился к патриаршей Церкви, многие из моих близких знакомых сказали мне: "Больше не смей к нам ходить! — Ты стал красным…"»

С членами общины подворья в эмигрантских кругах перестали разговаривать, перед ними закрылись двери русских организаций, частных домов, вся русскоязычная пресса устроила им травлю. Ректор Богословского института митрополит Евлогий запрещал своим прихожанам и студентам посещать Трехсвятительское подворье, а также исповедоваться у владыки Вениамина. В своих проповедях он поносил своих недавних собратьев, называя их «татями», «разбойниками» и «гордыми» людьми, «разрушителями» Церкви. В лавке Александро-Невского храма на улице Rue Daru, бывшего в подчинении митрополита Евлогия, отказывались продавать акафисты, напечатанные на Трехсвятительском подворье. Даже переданный когда-то при облачении владыке Вениамину наперсный крест митрополит Евлогий попросил вернуть назад. «И я рад даже, — признавался владыка, — теперь окончательно в душе моей я освободился — и не по моей (а его) воле; ибо я еще думал, что должен носить [крест] для хранения любви».

«Но несмотря на такие репрессии, — сообщал епископ Вениамин митрополиту Сергию, — люди понемногу все более и более прибавляются в наш приход; и никто (кроме его [митрополита Евлогия] ближних) не считает нас "разрушителями"… Придут, послушают богослужение (истовое — с пением стихир, без театральных "партесных" песен) и убеждаются, что здесь "хорошо", — и можно "молиться" больше и лучше, чем на "Rue Daru". Но мы никого не завлекаем; и пока мало еще выступаем вовне, чтобы не раздражать противной стороны и сначала окрепнуть нам самим».

На Трехсвятительском подворье ежедневно совершался полный богослужебный круг: утром — полунощница, утреня, литургия; вечером — вечерня, повечерие и акафист, а дважды в неделю — духовная беседа. После воскресной литургии служился общий молебен, панихида, и по окончании в верхнем помещении для всех оставшихся предлагался скромный чай, по примеру древних христианских агап [вечерь любви], во время которых владыка Вениамин делился с присутствующими своими духовными впечатлениями. Он был центром и душой подворья.

«У владыки Вениамина было одно потрясающее свойство, подобное которому было и у владыки Владимира (Тихоницкого), — вспоминает митрополит Антоний (Блум). — Когда они принимали участие в службе, даже не служа, они как-то поднимали службу, и она от земли возвышалась к небу. Я помню, как владыка Вениамин стоял на службе, и от того служба делалась цельной и возносилась. У него была какая-то изумительная простота, таких простых людей надо с фонарем искать. Но, с другой стороны, в этом было что-то замечательное. Я помню, как-то на Трехсвятительском подворье — я пришел почему-то поздно, и вижу: владыка Вениамин лежит на каменном полу, завернувшись в свою черную монашескую мантию, даже без подушки, — просто лежит. Я ему говорю: "Владыка, что вы здесь делаете?" — "Ты знаешь, я здесь спать устроился" — "Как, у вас разве комнаты нет?" — "Знаешь что, сейчас на моей кровати спит один нищий, на матрасе другой, еще один спит на подушках, а еще другой — на моих одеялах. Так я здесь устроился, потому что в мантии моей мне тепло". Вот это для него типично. <…> Денег никаких не было. Но владыка Вениамин умел вдохновить всю службу, вот так ее к небу возносить. Это все, что я могу о нем сказать, потому что это единственное, чем он для меня памятен: своим лежанием на каменном полу и возношением богослужения к небу. И цельностью, хотя и с изрядной долей наивности».

Обилие нищих на подворье объяснялось тем, что церковному клиру дано было послушание помогать и кормить их. В большинстве случаев нищим выдавали не денежные средства, а билеты на ночлеги и обеды, а также обувь, белье и одежду. На Пасху и Рождество на подворье устраивались бесплатные обеды для всех желающих. Для помощи бедным был открыт особый фонд и создан благотворительный отдел, который сотрудничал с различными учреждениями Парижа, в частности с Красным Крестом, с сестричеством на Rue Daru, с Земским союзом и Армией спасения. Главным вдохновителем благотворительной деятельности на приходе был П.К. Иванов, уже несколько лет посещавший заброшенных больных во французских больницах. Подворье заботилось и о тех, кто скончался в больнице в полной нищете. Их отпевали и погребали по-христиански на свои скудные средства с уплатой государственного налога за каждого по 63 франка. Все это община осуществляла за счет единственного источника доходов в то время — кружечных сборов за богослужением.

Сам факт существования подворья говорил о том, что можно было находиться в лоне Московской Патриархии и трудиться во благо Русской Православной Церкви и своих ближних за рубежом. Члены общины свидетельствовали о себе: «Наш приход имеет смысл принципиальный: мы живы, мы — хотя и тихо, но растем. Конечно, назначение каждого из нас заключается прежде всего в самоспасении. Но наш приход имеет значение и для не состоящих в нем. Мы являемся свидетелями канонической Истины». Стараясь приобщиться к жертвенному духу Матери-Церкви, они утверждали: «Если мы не захотим общения с ней, значит — не понесем креста, а несение его — проявление веры в Русскую Церковь. А крест находящихся за рубежом состоит в послушании ей».

О жизни Трехсвятительского подворья сам владыка Вениамин в мае 1931 года писал: «Идут к нам люди самые разнообразные и по политическим убеждениям, и по прошлому классовому состоянию; по преимуществу те, кто