Жизненный путь митрополита Вениамина (Федченкова). 1880–1961 - Ростислав Просветов

убежденно желали остаться в канонической, родной и исповеднической Церкви; а затем — ближайшие к нашему храму. Последнее обстоятельство дает основание сделать заключение, что если бы митрополит Евлогий остался верен Русской Церкви, то и прочие пошли бы с ним».

Даже о неизбежно возникающих на подворье бедах и искушениях владыка Вениамин не сокрушался, а видел во всем волю Божию и промыслительное направление ко благому. Так, на праздник Святой Пятидесятницы в храме произошел случай, который явился свидетельством твердой веры и невозмутимости настоятеля. В конце богослужения при нечаянном ударе все семь лампад, находившихся за правым алтарем, разбились. Некоторые были этим обстоятельством смущены, увидев «плохой» знак. Но владыка, напротив, усмотрел в происшествии знак обновления духа общины, вхождение нового и живого в ее церковную жизнь. Несмотря на бедность прихода, он распорядился заказать новый престол и жертвенник, вспоминая слова из Откровения св. Иоанна Богослова: се, творю все новое (Откр. 21, 5).

Иные искушения заключались в бойкоте подворья со стороны большей части русской эмиграции, а также во внутренних конфликтах, которые не обошли стороной общину. Некоторые члены прихода оставались недовольны епископом, просились под прямое управление митрополита Елевферия. Но несмотря на все это, «Трехсвятительское подворье, — отмечал один из членов общины Н.А. Полторацкий, — стало духовным центром, свидетельствовавшим на Западе среди русского рассеяния и перед инославным миром о догматической чистоте и канонической правде Русской Православной Церкви».

В июне 1931 года на очередном собрании приходского совета епископ Вениамин сообщил, что ему предстоит уехать в отпуск на 56 дней. Прихожане просили отложить отъезд, но владыке был крайне необходим отдых. Через некоторое время он выехал на юг Франции, где недалеко от Марселя, в гостях у своих знакомых, провел около двух месяцев, принимая лечение от обострившегося горлового туберкулеза. Здесь он возобновил свой дневник словами, что «для нынешнего года и писать бы не нужно…», а нужно плакать и молиться. Но и на это не было сил. Утешая себя тем, что возобновление писательских трудов все же есть какой-никакой вид деятельности, владыка признается, что «…писать предпочитаю. Это мне нравится. Приятно… А если приятно, то тут нет подвига. А если нет подвига, — то добро ли?»

В день Воздвижения Креста Господня он отмечал в дневнике, что ему было «зрение себя», и признавался, что увидел себя грешником и буквально всю свою жизнь грешной. «Я гол, нищ, убог… — смиренно и совершенно искренне пишет он. — Это и дано было мне в день Воздвижения Креста…» Находясь в уединении и рассматривая свою прожитую жизнь, он находил ее не просто греховной, «даже хуже — легкомысленною пустотою, отсутствием покаяния; а главное — отсутствием подвига, ничего не делаю». Сокрушаясь, он признавался себе, что, кажется, ничего больше уже и не сделает, а потому и «охоты нет делать». «Банкротство… Руки опускаются: "Э, все равно ничего не выйдет"… Вот это и есть явный признак моей негодности, никчемности, пустоты, — укорял он себя. — И все это мало-помалу так меня намучило, натруднило сердце, что оно заплакало — и на утрене, и на литургии… И плакало — и от греховности, и от пустоты; а вместе, — и от неспособности ни к чему сильному…» В конце концов и сокрушаться не хватило сил у сердца. «Пустота и одна немощь…» И владыка задался вопросом: что же делать, когда нет сил не только на дела спасения, но даже и на мысли? Ответ один: нужно потерпеть и даже, возможно, как бы этого душа ни страшилась, но и пострадать. «Между прочим, пронеслась вдруг такая картина в душе (на литургии): будто Господь Иисус Христос (быстренько, точно "невзначай", мгновением) сказал мне: "Не думай, чтобы телесные муки были непереносимы. Они не так страшны, как ты думаешь… а больше в них радости"… И исчезло все… Но запомнилось…» Болезнь, усталость и духовные муки завершали очередной неподъемный год для владыки Вениамина.

К концу октября он вернулся на Трехсвятительское подворье в Париж. Митрополит Елевферий в письме митрополиту Сергию писал: «Преосвященный Вениамин, пробывший в целях лечения начавшегося горлового туберкулеза два месяца на юге Франции, по отзывам некоторых, на вид не только не окреп, но как будто более ослабел, хотя сам-то он писал о себе, что поправился. Голос ослабел, а он, как Вы изволите знать, любитель петь, читать, много говорить. Нужно бы поберечь себя, а позывы к горловому труду увлекают его. Владыкиной подвижной натуре нужный покой — немыслим. Теперь купил типографию без машины (шрифт с кассами), взял заказ и думает работать сам с малой братией. А ему-то, при болезненном состоянии горла, эта работа, думаю, безусловно вредна. Крайней нужды в этой работе нет (хотя иметь свое дешевое печатание очень хорошо), но такой уж предприимчивый человек. И эта работа может внести в братию своего рода нежелательное осложнение. А главное, сам-то он может больше занемочь. А без епископа в Париже Патриаршей Церкви, я бы сказал, оставаться нельзя».

Писательский труд для владыки был отдохновением и утешением. Приобретенная в ноябре 1931 года на пожертвованные средства бывшего ученика по институту Сергея Альбертовича Отман-де-Вилле типография дала начало издательству во имя отца Иоанна Кронштадтского. Именно в этой типографии Трехсвятительского подворья владыка Вениамин опубликовал свои книги «Всемирный светильник. Преподобный Серафим Саровский (к столетию со дня его кончины 1833–1933 гг.)» и «Небо на земле» (о Божественной литургии). Здесь же был напечатан и составленный им акафист Трем святителям, который регулярно читали на подворье.

Другим важным событием не только для Трехсвятительского подворья, но и для всего Русского зарубежья стало приобретение иконы Божией Матери «Иверская». Этот святой образ был найден в одном из парижских антикварных магазинов еще в 1930 году. Многие увидели в нем ту самую икону, которая пребывала в московской Иверской часовне и впоследствии была утеряна. Позже по выписанному жемчужному окладу (на оригинале он был реальным) стало понятно, что это один из тех списков, которые оставались в часовне, когда «главная» икона выносилась для поклонения. Как выяснилось, образ был вывезен из Москвы еще при нашествии Наполеона. Несомненно, это была древняя икона XVIII века, и за нее антиквар запросил 25 000 франков.

Приличным заработком в Париже тогда считалось 250 франков в месяц, а за 350–400 франков можно было снять однокомнатную квартиру на три месяца. Сумма для выкупа казалась неподъемной, но вся русская эмиграция во Франции всколыхнулась, многие приходы и эмигрантские организации занялись сбором денег. Удалось сбить цену до 15 000 франков. Антиквар передал икону русской общине, чтобы перед ней совершались молебны в храмах и частных домах и