Молот Пограничья. Книга VIII - Валерий Пылаев

— Докажи.

Елена вдруг потянулась, взяла мое лицо обеими руками и развернула к себе. Пальцы у нее были прохладные и чуть влажные, но от ладоней шло тепло, и я на мгновение забыл, где нахожусь. Глаза напротив горели в полумраке голубыми искорками — ледяными, как и полагалось родовому Горчаковскому аспекту, однако я почему-то чувствовал жар. Он разливался от рук Елены по скулам, по шее и дальше — по всему телу, которое вдруг вспомнило, что ему восемнадцать с лишним лет и что оно принадлежит не только войне.

— Доказать? — Я прищурился. — Мне начинает казаться, что ваше сиятельство пожаловали ко мне в гости не с самыми невинными намерениями.

— Ага. Именно это я и сделала.

Елена толкнула меня в грудь — и я повалился спиной на одеяло. Куда-то под лопатку ткнулось что-то твердое — то ли рукоять Крушителя, то ли какой-нибудь корень под палаткой — и я машинально дернулся в сторону, но Елена уже навалилась сверху, и отступать было некуда.

Да и незачем: впервые за долгие месяцы меня уронил не враг, а та, от чьих ударов я не собирался уклоняться.

— Во-первых, — Елена уперлась ладонями мне в плечи, не давая подняться, — потому что мне надоело ждать, пока ты сам догадаешься. Во-вторых — потому что завтра нас всех могут разорвать на части бесы или еще какие-нибудь местные твари.

Она склонилась ниже, и я почувствовал ее дыхание на щеке — там, где борода еще не успела отрасти. Потом — зубы. Легкий укус, почти незаметный, будто Елена зачем-то решила попробовать меня на вкус.

— А в-третьих, — договорила она, — потому что мне так паршиво, что хочется запомнить из этого похода хоть что-нибудь приятное. Особенно если я не вернусь.

Руны на Крушителе полыхнули белым — и погасли. Молот, похоже, решил, что это нападение на хозяина все же относится к тем случаям, когда вмешиваться определенно не стоит.

— Вернешься. — Я осторожно накрыл ее руки своими. — Обещаю. Ты вернешься, и даже не думай…

— Да хватит уже болтать, — прошептала Елена и коснулась моих губ своими. — Неужели все твои клятвы не могут подождать хотя бы до утра?

— Нас могут услышать, — на всякий случай предупредил я. — Палатка твоего отца совсем рядом.

— Пусть слушают. Если честно — мне плевать.

Глава 23

Я так и не заснул. Может, задремал на четверть или полчаса, когда Елена затихла, уткнувшись лбом мне в плечо, и дыхание ее стало ровным и глубоким — но настоящего сна не случилось. Тело ныло от непривычной и странной усталости, однако голова отказывалась отключаться. Лора, к счастью, не проронила ни слова — хотя наверняка наблюдала через Основу. Стеснения она не знала, как и положено машине, зато деликатность проявила — а может, просто решила, что незачем будить того, кто и так не смыкает глаз.

Белесый свет сочился сквозь брезент палатки и мягко ложился на скомканную одежду вокруг, на Крушителя, на ремень с подсумком… И на лицо Елены рядом со мной.

Она спала на боку, подтянув одеяло к подбородку. Одно плечо выглядывало наружу — белое, едва тронутое летним загаром — а волосы рассыпались по моей куртке, которую я сунул ей под голову вместо подушки. Во сне Елена оказалась совсем другой. Мягкой, тихой — без привычной горчаковской стали, без ледяных искорок аспекта в глазах. Без той силы, которая поддерживала ее, будто металлический каркас — даже когда весь лагерь под вечер валился с ног от магического фона. Губы приоткрылись, ресницы подрагивали, и в лице было столько беззащитной, почти детской хрупкости, что внутри снова дернулось — сильнее, чем этой безумной ночью.

Гораздо сильнее.

Мне вдруг захотелось послать все к черту и повернуть назад. Пусть Годунов доберется до аномалии первым — пусть дойдет до прорехи в бытии, если уж ему так хочется проверить, что там за ней. Может, она прикончит его и без моей помощи. Сила, способная пробить дыру между мирами, вряд ли станет разбираться, кто перед ней — безумный старик с черными глазами или просто бедняга, которому не посчастливилось оказаться не в то время и не в том месте.

Сожрет и не подавится. А может, Годунов и сам не выдержит — аспект Хаоса, который он впустил в себя добровольно, рано или поздно доест то, что еще осталось от человека. И тогда мой враг исчезнет, перестанет существовать, и Тайга получит еще одного дикого беса. Здоровенного, зубастого, кровожадного. Запредельно могущественного и злобного, как целая стая — но такого же безмозглого, как остальные.

А я отведу назад людей, волотов и уцелевшие машины. Совру что-нибудь императору — наверняка он будет рад услышать, что наша экспедиция увенчалась успехом Настолько, что не станет ни задавать лишних вопросов, ни припоминать, как я повернулся к нему спиной прямо под прицелом камер журналистов. Вручит мне какой-нибудь очередной орден, а то и пожалует титул — повыше простого княжеского.

Я я буду просто жить. Может, и в вечном ожидании, когда с севера заявится что-то пострашнее бесов — но все-таки жить. Долго, как положено молодому и здоровому человеку. Или даже еще чуть дольше — первородное пламя и ранг Магистра наверняка годятся хоть на что-то, кроме войны. И относительно спокойно — врагов по ту сторону Невы у меня почти не осталось, а те, что есть, не посмеют поднять головы ближайшие лет двадцать.

Но главное — рядом будут все, кто мне дорог. Сестры, бабушка, дядя Олег. Старик профессор, Борменталь и остальные ученики Воскресенского. Офицеры — те, кто не пожелает уехать в столицу, когда все уляжется. Горчаков. Аскольд. Жихарь, Рамиль, Боровик, Седой с сыновьями…

И Елена. Конечно же, она — в первую очередь.

Я взглянул на спутанную копну темных волос, и сердце снова сжалось. Судьба со свойственной ей иронией решила напоследок проверить меня на прочность. И подкинула испытание похлеще коварных соседей, бесов или даже самого старика Годунова.

Слишком сложное даже для Стража… Особенно для Стража — с таким меня сражаться не учили. Если бы я пролежал вот так еще пару минут — сил уйти бы уже не хватило.

А значит, уходить надо прямо сейчас.

Наверное, это скорее напоминало бегство. Собирался я быстро — ничего сложного, когда все приготовлено с вечера, и знаешь, где