Молот Пограничья. Книга VIII - Валерий Пылаев

что лежит. Ремень, подсумки, фляга. Рюкзак. Крушитель заботливо подсвечивал полутемное нутро палатки — руны на боевой части тлели мягкими огоньками. Пока я возился, одеваясь, казалось, молот едва заметно подрагивает, будто и сам предвкушает грядущее путешествие.

Ему Тайга за рубежными камнями, похоже, пришлась по нраву.

Света хватало, чтобы отыскать все. Кроме куртки — она так и осталась под головой Елены. Я подобрался поближе, взялся за рукав, чтобы осторожно потянуть — и отпустил.

Обойдусь. От ран одежда все равно не защитит, а холод мне не страшен. Да и какой холод в июне — даже здесь, в почти двух сотнях километрах к северу от Невы, ночи оставались теплыми и влажными. И даже если погода подведет… Какая разница? В Тайге мана текла в жилы, не спрашивая, и тело принимало ее с охотой, как пересохшая земля воду. За последние несколько дней Основа научилась переваривать дармовую энергию так, что я, пожалуй, запросто мог бы обходиться без пищи неделю или две.

Проверять, впрочем, не хотелось, так что на дне рюкзака все-таки лежали несколько армейских пайков. На сколько-то их хватит, а дальше…

А дальше — посмотрим.

Я переложил Крушителя поближе к выходу, потянулся к Елене и осторожно коснулся губами завитка волос у виска. Она пробормотала что-то во сне и улыбнулась. Потянулась ко мне, не открывая глаз, и теплые сонные пальцы скользнули по моему плечу.

Меня будто ошпарило.

И вышвырнуло из палатки чуть ли не кубарем — будто внутри что-то лопнуло и вытолкнуло наружу. Подальше от этих рук, от тепла, от запаха волос. С такой силой, что я едва успел прихватить с собой молот — и хорошо, что успел, ведь возвращаться за ним обратно…

Пожалуй, это было бы страшнее схватки хоть с сотней бесов.

Я ступал осторожно, стараясь не шуметь. Ботинки нес в руке — земля под босыми ногами была мягкой и теплой, мох пружинил, и шаги тонули в нем без звука. В лагере стояла тишина, которую нарушали только храп Жихаря за двумя палатками, далекий скрип дерева и чье-то бормотание во сне.

До окраины, где стояли грузовики, было рукой подать. Я уже различал впереди их усталые громадины, покрытые ржавчиной и росой. А дальше начинались деревья — сосны в Матерь знает сколько обхватов с корнями, которые поднимались из земли выше человеческого роста. За ночь Тайга, казалось, подступила к лагерю еще ближе, будто хотела напомнить — ты тут не хозяин, князь.

Но когда до нее осталось всего несколько шагов, мое везение закончилось.

— Доброй ночи, ваше сиятельство. — Знакомый голос прозвучал тихо и ровно. — Мне кажется, или вы задумали то, о чем мы все потом будем жалеть?

Я мысленно выругал себя. Меншиков, заступая на дежурство, вполне мог позволить себе подремать часок-другой перед рассветом — столичный князь и на Пограничье оставался самим собой. Борменталя без труда отвлекла бы Лора. Но Рахметов…

Рахметов нес службу безупречно — как и всегда. У него и мышь не проскочит, не говоря уже о целом князе с рюкзаком и здоровенным молотом на плече.

Поручик стоял у ближайшего грузовика, привалившись к проржавевшему крылу. Штуцер за плечом, шинель расстегнута — не спал и, судя по всему, не собирался. Он окинул меня взглядом — от Крушителя до босых ног — и я увидел, как меняется его лицо.

Наверняка Рахметов все понял, еще когда увидел меня между палатками. По снаряжению, по взгляду, по ботинкам в руке — но только теперь окончательно убедился, что князь то ли задумал очередной безумный трюк, то ли попросту спятил.

И скорее — второе. От здешнего фона крыша ехала у всех.

— Ваше сиятельство, — проговорил Рахметов — медленно и осторожно, будто подбирая каждое слово, — ради Матери, скажите, что вы не собираетесь…

— Собираюсь, поручик. — Я остановился. — Рассчитывал, что вы узнаете об этом чуть позже, но раз уж мы оба здесь — прошу, сделайте вид, что ничего не видели. Так… так будет лучше. Для всех.

— Исключено. — Рахметов шагнул вперед и встал на моем пути — спокойно, без суеты. — Я не могу позволить вам убить себя, Игорь Данилович. А именно это вы, похоже, и задумали.

— Очень надеюсь, что нет, — вздохнул я. — Так или иначе, я все еще вправе приказывать.

— В таком случае я ослушаюсь приказа. — Рахметов усмехнулся — едва заметно, одними губами. — Готов ответить по всей строгости. Вернитесь обратно, ваше сиятельство, и мы забудем об этом разговоре. А на рассвете… — Он покосился на небо, которое и сейчас, в три с лишним часа ночи оставалось белесым, и поморщился. — На рассвете двинемся дальше. И пройдем столько, на сколько хватит сил людям и машинам.

— Бросьте, поручик. — Я поморщился. — Вы не хуже меня знаете, что дальше вам дороги нет. Один я смогу двигаться впятеро быстрее.

— И впятеро быстрее погибнете. — Рахметов не отступил. — Вы сильнее всех Одаренных в лагере вместе взятых, Игорь Данилович, но вам тоже нужно спать и есть, хотя бы иногда. И рано или поздно бесы вас разорвут.

Спорить я не стал — видимо, потому, что он, как ни крути, был прав. Я и в одиночку смогу справиться хоть с дюжиной крылатых тварей. И даже, пожалуй, сумею обойтись без еды… какое-то время. Но усталость рано или поздно возьмет свое.

Впрочем, что это меняет?

— Уйдите с дороги, поручик, — сказал я тихо. — Я все равно сделаю то, что задумал. Нравится вам это или нет.

Несколько мгновений мы стояли, глядя друг другу в глаза. Рахметов — невысокий, скуластый, со штуцером за спиной и лицом человека, готового лечь костьми ради того, что считает правильным. И я — босой, без куртки, с молотом на плече. Такой же упрямый.

Нет. Упрямее. И Рахметову пришлось сдаться. Не сразу — сначала он стиснул зубы и прищурился, будто соображая, хватит ли ему духу схватить меня за руку и остановить… попытаться остановить силой, если придется. Потом плечи опустились, и поручик отступил. На два шага, еще на шаг. Сел на жалобно хрустнувшую подножку грузовика и уставился в землю.

Может, раздумывал. Может, через несколько минут отправится за подмогой, чтобы скрутить спятившего князя.

Плевать. Не догонят. Четверть часа — и я буду уже далеко отсюда.

Я обошел грузовики и двинулся в Тайгу, высматривая впереди ориентиры, которые запомнил еще с вечера.