34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

Диана просыпается и просит воды. Пока я наливаю воду, в палату входит доктор Чен.

— Здравствуйте! — говорит он, походя к изножью кровати. — Как ваши дела, Диана?

Диана немного оживляется в его присутствии и машет рукой.

— Я разговаривал с доктором Венаблем, онкологом, по поводу вашего диагноза, — говорит доктор Чен. — Как вы себя чувствуете?

Диана отвечает настолько медленно и тихо, что ее сложно расслышать.

— Мне страшно… и… я чувствую себя… слабачкой.

— Вы не слабачка, — говорит доктор Чен.

Он стоит у изножья кровати, глядя на Диану своими светло-голубыми глазами.

— Вы не слабачка, — повторяет он, кажется, вечность спустя, глядя Диане прямо в глаза.

— Доктор Вена… бль… говорит… что рак… излечим, — неуверенно говорит Диана.

— Теоретически, — медленно говорит доктор Чен. — Теоретически. Но, Диана, инфекция и анемия очень вас ослабили.

Он смотрит на нее своими светло-голубыми глазами, давая ей понять, что на этом все. Это конец.

Ее лицо на секунду искажает судорога, и она закрывает глаза. Когда она открывает их, ее лицо расслабляется. Джонатан наклоняется к ней, и, плача, берет ее за руку. Он что-то шепчет ей на ухо, и они целуются.

— У вас есть незаконченные дела? — спрашивает доктор Чен.

Она долгое время думает, прежде чем ответить.

— Нет, — говорит она, слабо улыбаясь Джонатану. — Нет.

Доктор Чен остается у изножья кровати.

— Мы сделаем так, чтобы вам было комфортно, — говорит он.

— Спасибо… что… были… честны, — говорит она.

На следующий день, в пятницу, на улице стоит морозная погода. Крошечная искусственная елочка с тремя золотыми шариками на разном уровне появилась в ординаторской. В окно палаты Дианы струится оранжевый свет. Она о чем-то бессвязно болтает и что-то рассказывает о мумиях, горах и материнстве. Мне сложно разобрать ее слова. Кажется, она испытывает сильную боль. Я прописываю несколько лекарств, которые должны облегчить ее страдания.

— Скажите медсестрам, если они не помогут, — говорю я Джонатану. — Дозировку всегда можно увеличить.

Позднее в тот же день я снова прихожу к ней в палату и вижу, что Диана дремлет с наушниками на голове. Ее отец — старый, но бодрый — сидит с Джонатаном и тремя внуками. У него по пучку седых волос над каждым ухом, очки в роговой оправе и застенчивая улыбка.

Они тихо разговаривают.

— Я лишь хотел удостовериться, что Диане комфортно, — говорю я ее близким.

— Ей гораздо лучше, — отвечает Джонатан. — Ей, похоже, больше не больно.

— Она всегда была храброй, — говорит отец Дианы. — В детстве она упала с высоких качелей. Она была мертвенно-бледной, но не плакала. Ее рука была сломана в двух местах.

— Это называется упрямством, — говорит сын Дианы.

— Я считаю, что это храбрость, — тихо отвечает старик. Я замечаю слезы под его толстыми очками.

— Ты прав, дедушка, — говорит он. — Я не стану спорить.

Я смотрю на контейнер с жидкостью, стоящий у койки Дианы. С каждым поверхностным выдохом пузырьки стремительно образуются и исчезают, достигнув поверхности воды. Лицо Дианы теперь выглядит более умиротворенным: оно все еще напоминает мумию, но кажется менее напряженным.

Кто-то принес ей старомодный кассетный плеер. На прикроватной тумбочке лежит кейс от кассеты, на котором изображен заснеженный пейзаж и написано: «Шуберт, „Зимний путь“». Рядом с ним стоят открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления, фотографии улыбающихся внуков и золотистого ретривера, а также пластиковый кувшин с веткой цветущей вишни внутри.

На следующий день меня не вызывают к Диане, и я предполагаю, что все в порядке. Вечером, прежде чем уйти домой, решаю дойти до ее палаты. Я заглядываю в прямоугольное окно в двери — в палате темно, горит лишь бра у койки. Диана сидит в кровати с закрытыми глазами и держит Джонатана за руку. Он ей читает.

В воскресенье утром я стучусь в дверь и вхожу в палату. Диана умиротворенно лежит в постели. У нее на груди кулон в виде луны с морями и кратерами. Контейнер с жидкостью теперь беззвучно стоит в углу палаты. К нему уже не идет трубка из груди Дианы. Джонатан и дети сидят тихо. У них красные глаза. Я выражаю им соболезнования и говорю, как мне жаль, что все произошло так быстро.

— Я считаю, что вы все замечательные, — говорю я. — Она была замечательной.

— Да, была, — говорит Джонатан.

Старость

Авиакатастрофа

— Возможно, вы многое знаете о костях, мистер Мэлони, но вы мне не мать!

Голос, звучащий из-за синей занавески, сильный, низкий, резкий и уверенный. Я проскальзываю за занавеску сбоку, чтобы присоединиться к дневному ортопедическому обходу в отделении неотложной помощи. Я вижу мистера Мэлони, хирурга-консультанта и бывшего регбиста, возвышающегося над пышной дамой с седыми кудрявыми волосами. Рядом с ней на кровати лежат очки. Одеяло откинуто, и мы видим правую ногу, которая почти не двигается. Пациентка удобнее устраивается на койке, морщась от боли, и строго смотрит на мистера Мэлони.

— Моя мать всегда указывала мне, что делать, и в большинстве случаев она ошибалась, — говорит она.

— Миссис Стоун, — с улыбкой отвечает мистер Мэлони, — я лишь говорю, что, по моему мнению, консервативный подход лучше.

— Лучше для кого, мистер Мэлони? Лучше для кого? Вы уже говорили мне, что без операции мое бедро не сможет нормально функционировать. Это значит, что я больше не смогу летать…

— Вы сможете летать, — говорит мистер Мэлони, — но, возможно, не в качестве пилота.

Она запрокидывает голову и смотрит на него через нижнюю часть своих мультифокальных очков в толстой оправе.

— Как сказал бы мой отец: «Это, молодой человек, не полет».

Мистер Мэлони задумчиво кивает, как будто подтверждая правильность ее слов, а затем медленно и четко говорит:

— Миссис Стоун, у вас сложный перелом в том месте, где уже стоит протез, и операция сопряжена с риском неудачи и повторного хирургического вмешательства. К тому же есть небольшая вероятность того, что вы больше не сможете ходить. Всего этого можно избежать, если мы просто подождем, когда кость срастется.

Миссис Стоун смотрит в окно на унылый городской пейзаж с серебристо-серыми дождевыми облаками в небе, поворачивается и пристально смотрит на мистера Мэлони.

— Я лучше рискну, — говорит она.

В палате царит неловкая тишина. Наш начальник собирается с мыслями и планирует следующий шаг.

Как и все его коллеги, он гордится своей способностью быстро принимать решения. Он поворачивается ко мне, кивает и снова обращается к пациентке с огоньком в глазах.

— Миссис Стоун, не могли бы вы рассказать моему коллеге, как вы вчера сломали бедро?