34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

Адам нетерпеливо играет с серьгой. Зайнаб сидит неподвижно. Малиновка прыгает и чирикает снаружи.

— Миссис Муза, вы меня понимаете?

— Миссис Муза, вы чувствуете себя здесь в безопасности?

— Вы не против, если я задам вашим детям несколько вопросов?

Она ничего не отвечает, поэтому я обращаюсь к ее детям.

— Как долго ваша мама находится в таком состоянии? — спрашиваю я.

Возможно, мне это лишь кажется, но на их лицах внезапно отражается страх. Вопрос висит в воздухе, они не отвечают.

— Какой она был раньше? — спрашиваю я.

— Совсем другой, — наконец говорит Адам.

— Пожалуйста, расскажите мне.

— Она была очень энергичной, — говорит Адам. — Наш отец умер, когда мы были маленькими, и ей приходилось работать за двоих. Она была поваром, уборщицей, водителем автобуса. Часто работала сразу в двух местах. Она не хотела, чтобы мы чувствовали себя ущербными из-за отсутствия отца, поэтому даже научила нас играть в футбол. Она хотела, чтобы мы были хороши во всем. Была главной в семье. Ей нравилось готовить, петь нигерийские песни. Она была счастлива.

Я смотрю на миссис Муза, когда Адам все это рассказывает. Она вздрагивает, но ее карие глаза даже не моргают. Я пытаюсь увидеть человека, которого мне описывают: помыть ее, красиво одеть, расслабить, оживить, наделить уверенностью и голосом.

— Мне тоже нравится музыка, миссис Муза, — говорю я. — Что вы обычно слушаете?

Кажется, она меня не слышит.

— Вам нравится Фела Кути? — спрашиваю я, доставая из недр своей памяти имя единственного известного мне нигерийского певца. Миссис Муза все так же где-то далеко.

— Чем она занимается сейчас? — спрашиваю я ее детей.

— Она просто день и ночь сидит в кресле, — отвечает Адам.

— Просто сидит? — говорю я.

— Она не ложится спать. Почти ничего не ест и не говорит.

Зайнаб вытирает слезу.

— Это продолжается слишком долго, — гневно говорит Адам.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Почти четыре года, — неохотно отвечает Адам после большой паузы.

Мы сидим молча. Я стараюсь не показывать своего удивления. Зайнаб, кажется, пришла в шок, когда ее брат это сказал. «Четыре года! — думаю я. — Бедняга».

Миссис Муза дрожит. В уголке ее рта появляется пузырь слюны и лопается.

— Четыре года? — говорю я. — Миссис Муза, ситуация очень сложная.

Теперь, когда я узнал, сколько это продолжается, ее проблемы представляются мне гораздо более серьезными. Ее отчужденность становится понятнее. Она сидит с выпученными глазами и, кажется, не понимает, о чем мы говорим.

— Мы пытались сами ухаживать за ней, — говорит Адам. — Зайнаб делала для этого все: готовила еду, мыла ее. Я нашел работу с более высокой зарплатой, чтобы компенсировать отсутствие ее заработка. Мы вместе воспитывали Оси, — говорит он, указывая на ребенка за стеклянной дверью. — Однако она становилась все более отчужденной. Со временем она стала день и ночь сидеть в кресле внизу, не уходя ночевать в спальню.

Кажется, Адам занял оборонительную позицию, но это вполне естественно: они очень сплоченная семья, не выставляющая свои отношения напоказ.

— Мы думали, что будет лучше, если сами будем о ней заботиться, — говорит Адам в свое оправдание. — В нашей культуре так принято.

За стеклянной дверью их маленький сводный брат Осиначи указывает медсестре на картинку в книге и улыбается.

— Что-то произошло четыре года назад? — спрашиваю я.

Зайнаб замирает, а Адам отвечает:

— Она перестала работать, встречаться с друзьями и выходить из дома.

— Я имею в виду, произошло ли что-то, что могло бы объяснить изменения в ее поведении?

Адам, похоже, не слышит мой вопрос.

— Она просто стала другой, — отвечает он.

Я чувствую, что они что-то недоговаривают, но решаю вернуться к этому позднее.

— Почему вы в итоге решили показать ее терапевту?

— Она начала ходить, — говорит Адам.

— Ходить?

— Да, несколько месяцев назад она ушла из дома и не возвращалась. Она ушла на шестнадцать километров от дома. Я нашел ее на машине и вернул домой. После этого она стала уходить практически каждый день.

— Она шла в конкретное место? — спрашиваю я.

— Нет, она ходила в разных направлениях. Каждый раз мне приходилось ездить по окрестностям и возвращать ее. Ей не хотелось садиться в машину, но в итоге мне всегда удавалось ее убедить.

Адам потирает указательным пальцем аккуратно подстриженную бороду. Его опечалили эти воспоминания.

— Мы показали ее терапевту, но он не знал, что делать, и просто назначил антидепрессанты.

— Препараты помогли?

— Нет. Мы просто начали запирать дверь.

В вестибюле Осиначи с медсестрой терпеливо строят башню из маленьких деревянных блоков. На улице совсем стемнело. Сад и малиновка исчезли из виду. Сейчас мы сидим в зеркальной комнате. Продолговатые люминесцентные лампы отражаются в стеклянных стенах. В стенах отражается несколько Адамов, несколько Зайнаб, несколько миссис Муза. Я смотрю на наши отражения и слушаю, как часы отсчитывают секунды до того момента, когда мы втроем уйдем, а миссис Муза останется.

Я думаю о том, что она сидит взаперти в собственном доме ради своей безопасности. Поэтому Зайнаб выглядит настолько виноватой? Здесь мы поступим с ней так же: будем держать ее в заключении, потому что прогулка босиком в парке кажется странной. Мне нужно как-то завоевать ее доверие и убедить открыться нам. Я поворачиваюсь к ней.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я.

Ответа нет — она остается в своем коконе.

— Вы чувствуете себя в безопасности? — спрашиваю я снова. Миссис Муза молчит, но вдруг поднимает на меня свои налитые кровью глаза, и я понимаю, что ответ на мой вопрос «нет».

Зайнаб тянется к ней сзади и мягко кладет руку на ее плечо.

— Мам, здесь ты в безопасности. Ты можешь говорить, — говорит она и оставляет руку у матери на плече.

Слезы наполняют глаза миссис Муза и скатываются по щекам, затекая в рот. Мы молча наблюдаем за ее выплеском эмоций.

— Что вас пугает? — наконец спрашиваю я.

Она впервые медленно отнимает дрожащие руки от своего тела и протягивает их вверх ладонями к потолку.

— Что вы хотите сказать? — спрашиваю я.

— Я не в безопасности, — еле слышно бормочет она.

— Что вам угрожает, миссис Муза? — говорю я, протягивая к ней руку.

Она позволяет мне взять ее руку в свою. Она влажная от пота. Я пробую новый гамбит.

— Иногда люди, находящиеся в состоянии сильного душевного волнения, слышат или видят то, что не слышат и не видят остальные. Вы испытываете нечто подобное?

Она вздрагивает, но не убирает руку, и впервые смотрит прямо на меня. Несмотря на действие успокоительных препаратов, ее переполняет страх. На ее лице читается надежда: возможно, она верит, что я смогу ее понять. Я