34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

Пабло стоит рядом с ней и злится. Он вытаскивает мешочек с табаком из грязной тележки и туго скручивает две сигареты.

Соня отводит взгляд и ничего не отвечает.

— Вы должны, — говорю я. — Вы так не считаете, Пабло? Соня должна иметь возможность самостоятельно принимать решения.

Соня молчит.

— Она любит меня, а я люблю ее, — говорит он. — Ни она, ни я не в силах это контролировать.

— Соня, вы хотели бы жить в хостеле, а не на улице? — предпринимаю я еще одну попытку.

— На улице безопаснее, — говорит Пабло.

Я смотрю на Соню, ее красивое лицо, все еще привлекательное, все еще благородное. Тонкие губы. Проницательные глубоко посаженные карие глаза.

— Как вы думаете, почему Пабло так вас любит? — спрашиваю я, надеясь, что он захочет услышать ее ответ.

Пабло собирается поднести руку к ее рту, но затем опускает ее.

— Он нуждается во мне, — говорит она наконец с небольшим акцентом. Детство, проведенное в Испании, наложило отпечаток на ее речь.

Пабло выглядит удовлетворенным.

На улицу выходит продавец и кладет в бумажный пакет по два фрукта из каждого ящика: два яблока, два личи, два мандарина и два манго. Затем он подает пакет Пабло и Соне. Пабло кланяется в знак благодарности и берет фрукты.

— Вы еще поете, Соня? — спрашиваю я.

Она ничего не говорит, но ее глаза наполняются слезами. Пабло с гордостью смотрит на нее.

— У нее красивый голос, — говорит он.

Королевский дуб

Я только один раз смотрел Дэйву в глаза.

Когда бываю на дежурстве, я периодически вижу его, назначаю лекарства, ввожу обезболивающие или откачиваю жидкость, в которой он тонет. Его глаза всегда закрыты — веки постоянно опущены из-за боли, действия опиатов или желания отгородиться от внешнего мира. Сначала я думал, что он спит, но каждый раз, когда подходил к его койке и докладывал, что собираюсь сделать, он мне отвечал.

С густой бородой, слипшимися от пота волосами и очками, скользящими по блестящему носу, он похож на большое яйцо.

Его тугой, как барабан, живот, наполненный жидкостью, торчит из-под пижамного топа, а веки с короткими ресницами все время подергиваются.

Он день и ночь сидит в кресле у аккуратно застеленной койки, время от времени кряхтя, выпуская газы или ерзая, но в остальном оставаясь неподвижным. Ему комфортнее сидеть в кресле — когда он ложится, его легкие наполняются жидкостью, из-за чего дыхание затрудняется. В положении лежа его живот болезненно давит на желудок и легкие.

Это удобное кресло, кажется, служит идеальным отражением его жизни на границе между бодрствованием и сном. У него нет аппетита, он не хочет мыться, переодеваться и слушать радио и не открывает глаза, чтобы понять, день за окном или ночь. Кто из нас беспокоился бы об этих жизненных ритуалах в ожидании смерти?

Десятилетия злоупотребления алкоголем привели сначала к воспалению печени, а затем и к фиброзу. Вместо большой губки, перерабатывающей токсины, жиры и питательные вещества, его печень теперь похожа на затвердевшую сморщенную версию самой себя и больше не может выполнять базовые функции. Она безвозвратно выходит из строя и не производит белок, а без белка в крови жидкость начинает просачиваться в плоть, живот и легкие.

— Мне передали, что вы просили больше обезболивающих.

— Да-а-а, — полурычит он, не открывая глаз. — Больше обезболивающих было бы хорошо.

— Ладно, — говорю я. — Тогда увеличим дозу морфина.

Я делаю пометки в карте.

— Я бы убил за кружку пива, — сказал Дэйв с закрытыми глазами.

Поскольку у него практически нет мимики, я не понимаю, шутит ли он. Похоже, он просто выразил свои мысли.

— Пива у нас нет, Дэйв, — говорю я.

— Да-а-а, — рычит он, соглашаясь. — А виски?

— И виски тоже.

— Бакарди?

И так далее. Все это время глаза Дэйва закрыты.

Через несколько недель, увидев его в списке пациентов, я немного удивляюсь, поскольку предполагал, что он уже умер. Ему нужно заменить трубку в вене, через которую поступают препараты, препятствующие накоплению жидкости. Без них жидкость будет заполнять легкие быстрее. Ни у кого не получилось это сделать.

Он сидит с закрытыми глазами в том же кресле и выглядит еще более пугающе. Теперь жидкость сочится из его кожи, и его волосы, лицо и тело маслянисто блестят. Он будто в маринаде.

Я предупреждаю его о том, что собираюсь сделать, хоть и не уверен, что он бодрствует. Как обычно, он отвечает.

— Делайте, — бурчит он с закрытыми глазами.

Я нахожу вену и ввожу иглу. Его лицо даже не дрогнуло.

— Успешно, — говорю я, когда в иглу начинает поступать кровь странного желто-фиолетового цвета.

Дэйв бормочет что-то бессвязное.

Почему его должно волновать, получилось у меня или нет? Я пытаюсь закрепить канюлю на руке, но пластырь не клеится на слой липкой жидкости, покрывающей кожу. Розовая канюля выплывает из его вены вместе с жидкостью, выходящей из тела. Я придерживаю ее пальцем и обматываю лейкопластырь вокруг его руки, пытаясь удержать крошечную пластиковую канюлю на месте. Она держится достаточно долго, и только я начинаю все убирать, как вдруг пластырь соскальзывает с руки.

После нескольких попыток я говорю:

— Мне очень жаль, Дэйв, но, видимо, ничего не выйдет.

— Не беспокойтесь, — бурчит он.

Я позволил канюле выскользнуть из тела и все убрал. Удержать их не получится, и мы уже приняли решение, что более сложные канюли устанавливать не будем. Без препаратов Дэйв умрет немного быстрее, вот и все.

— Дэйв, вы хотите, чтобы я кого-нибудь к вам пригласил? Родственника, друга, священника?

— Я хотел бы убраться отсюда и выпить, — рычит он, не открывая глаз.

Я сижу на заправленной койке и смотрю в окно, размышляя о его безграничной любви к выпивке. Господи, отсюда виден «Королевский дуб» — паб, куда хотят врачи после работы, чтобы успокоить нервы и обменяться историями. Говорят, что алкоголик — это тот, кто пьет больше своего врача. Поэтому Дэйв все время сидит с закрытыми глазами? Паб — невыносимое зрелище для него, далекий недоступный оазис, обнаруженный в пустыне умирающим от жажды человеком.

На секунду я думаю о том, чтобы отпустить Дэйва выпить. Он все равно умирает. Мы живем в свободном мире. Если люди, ожидающие смертной казни, получают последний обед, так почему бы Дэйву не выпить напоследок? Затем меня накрывает лавина технических и этических трудностей. Во-первых, не навреди. Во-вторых, мне придется переместить его массивное тело в кресло-коляску. Что, если он умрет в пабе?

— Вам нравится алкоголь? — спрашиваю я.

— Я люблю