Брак с Драконом: Почему это так Сложно? - Алекса Рид

— Тебе дали не вино, — сказал Клаус, и его голос стал ледяным.

— А что? — спросила я, не понимая.

Я хотела ответить, но ноги подкосились окончательно. Клаус подхватил меня, прижал к себе. Я уткнулась носом ему в грудь, чувствуя запах хвои.

— Держись, — сказал он.

— Я держусь, — прошептала я, чувствуя, как веки тяжелеют. — Почему ты такой красивый, даже когда злишься? Ты всегда злишься, когда я рядом. Это нечестно.

Он не ответил. Повернулся к женщине, которая привела меня.

— Спасибо, мама, — сказал он. — Я разберусь.

— Мама? — я вытаращилась на неё, и мои глаза, наверное, стали размером с блюдца. — Вы — его мама? Та самая? Эмма, которая объединила кланы и вообще легенда?

— Да, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, сколько я не видела ни у кого. — Та самая.

— Но вы такая молодая! — я не могла поверить. — И красивая! Я думала, вы старуха! Ну, не старуха, но… взрослая. А вы… вы как моя ровесница.

— Мила, — строго сказал Клаус.

— Что? Это комплимент! — я повернулась к Эмме. — У вас отличные волосы. Я уже говорила? Такие мягкие… Можно я ещё поглажу?

— Говорила, — она рассмеялась. — Спасибо.

— Она правда красивая, — сказала я Клаусу, чувствуя, как язык заплетается. — Ты в неё такой? У тебя её глаза.

— Мила, пожалуйста, замолчи, — он сжал меня крепче.

— Не хочу, — я упрямо покачала головой. — Я хочу танцевать. И ещё пить. И гладить твою маму по волосам.

— Ты не будешь ни танцевать, ни пить, — Клаус подхватил меня на руки. — Ты будешь спать.

— Не хочу спать! — закричала я, но крик вышел слабым.

— Придётся.

Он понёс меня к выходу. Гости расступались, кто-то шептался, кто-то смеялся, кто-то смотрел с сочувствием. А я смотрела на Эмму, которая махала мне рукой, и думала, что она — лучшая мать на свете. Наверное.

— Твоя мама классная! — крикнула я. — Познакомишь нас поближе? Мы будем подругами!

— Познакомлю, — пообещал Клаус. — Когда ты будешь в своём уме.

— Я в своём уме!

— Нет.

Мы вышли из зала. Свечи остались позади, музыка стихла, сменившись тишиной коридоров. В коридоре было тихо и прохладно, и я прижалась к Клаусу, ища тепло.

— Клаус, — позвала я, чувствуя, как сознание ускользает.

— Что? — спросил он, и в его голосе была тревога.

— Ты злишься?

— Да.

— На меня?

— На того, кто тебе это подсыпал. На себя — что не уследил.

— А это был не я, — сказала я, чувствуя, как веки тяжелеют, как слова застревают в горле. — Я не пью. Я вообще никогда не пью. Но она сказала, что это просто вино…

— Кто? — спросил он, и его голос стал опасным — низким, вибрирующим.

— Авианна, — прошептала я, и имя вышло вместе с последним вздохом.

Глава 22 «Глупые вопросы»

Глава 22 «Глупые вопросы»

Клаус

Она была лёгкой. Я нёс Милу по коридору, чувствуя, как её дыхание касается моей шеи, как её пальцы вцепились в мой камзол, как она дрожит. Внутри всё кипело — от злости, от страха, от бессилия. Злость на Авианну, которая посмела это сделать. Страх за Милу — что зелье окажется сильнее, чем я думаю. Бессилие от того, что я не смог уберечь.

— Клаус, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты пахнешь хорошо. Я люблю этот запах.

— Молчи, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не хочу молчать. Хочу говорить. Хочу… — Она замолчала, нахмурившись, будто пыталась вспомнить что-то важное. — Хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Я споткнулся. Буквально — на ровном месте. Подошва скользнула по камню, и я едва удержал её в руках.

— Мила, пожалуйста, замолчи.

— Почему все просят меня замолчать? — она открыла глаза — мутные, невидящие, но в них всё равно горел тот самый огонь, который сводил меня с ума. — Я могу рассказывать про бутерброды. Ты любишь бутерброды? Я люблю. С маслом.

— Очень, — согласился я, не зная, смеяться или плакать. — Но сейчас не время. Давай сначала доберёмся до комнаты, а бутерброды потом.

Я толкнул дверь её комнаты ногой, занёс внутрь и осторожно опустил на кровать. Шёлковое платье разметалось по покрывалу, волосы рассыпались по подушке. Она смотрела на меня оттуда, снизу вверх, и улыбалась. В горле пересохло, дыхание перехватило.

— Садись рядом, — попросила она, похлопывая ладонью по кровати. — Ты такой серьёзный. Будто собрался меня хоронить. Я ещё не умерла, между прочим. Просто пьяная. Ну, не пьяная, но… почти.

— Я собрался тебя осматривать, — ответил я, присаживаясь на край кровати. — Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? Тошнит? Перед глазами двоится?

— Хорошо, — она пожала плечами, и это движение далось ей с трудом. — Немного кружится голова. И жарко. Очень жарко. Словно я в печке. Можно я к тебе прижмусь?

— Погоди, — я взял её за руку, проверил пульс. Частый, неровный, скачет, как заяц. Зрачки расширены, кожа горячая. — В целом ты под чем-то серьёзным. Тебе дали не вино. Что-то другое.

— Авианна сказала, что это просто вино, — Мила нахмурилась, и её брови смешно сошлись на переносице. — Ты думаешь, она меня обманула? Зачем? Мы же подруги. Вроде.

— Я думаю, она влила в твой бокал усилитель. Это не яд, но… Ты выпила один бокал, а чувствуешь себя так, будто выпила пару бутылок. Пульс как у колибри.

— Не может быть, — она покачала головой, но движение далось ей с трудом, и она замерла. — Она моя подруга. Она не такая. Она добрая. И крылья у неё красивые.

— Подруги так не поступают, — ответил я жёстче, чем хотел. — Подруги не подсыпают друг другу в бокалы сомнительные зелья.

Мила замолчала. Смотрела в потолок, моргала медленно, как сова, которая только что проснулась и не понимает, где находится.

— Зачем? — спросила она наконец, и в её голосе было столько искреннего недоумения, что у меня сжалось сердце. — Зачем ей это?

—