Брак с Драконом: Почему это так Сложно? - Алекса Рид

— Нет! — она резко села, ухватилась за руку — обеими руками, вцепилась так, будто я был её единственной опорой в этом плывущем мире. — Не надо, Клаус. Пожалуйста.

— Почему? — я не верил своим ушам. Её отравили, а она просит не наказывать виновного. Это безумие.

— Она не плохая. Просто запуталась, — Мила посмотрела мне в глаза, и в её взгляде была такая боль, что я почти сдался. — Я видела, как она смотрит на тебя. На балах, на испытаниях, за завтраком. Она любит тебя. По-настоящему. Ты для неё — мечта, которая стала реальностью. А тут появляюсь я, какая-то служанка, и ты смотришь на меня, а не на неё. Это разбивает ей сердце.

— Это не оправдание, — отрезал я, хотя внутри что-то дрогнуло. — Любовь не оправдывает подлость.

— А я и не оправдываю, — Мила покачала головой, и её волосы рассыпались по плечам. — Я просто прошу. Не выгоняй её с позором. Поговори с ней. Объясни. Может, она одумается. Может, поймёт, что это не выход.

— Ты слишком добрая, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает что-то горькое. — Это тебя и губит. Ты всех жалеешь, всех хочешь спасти. Элинор, Брунхильду, Авианну. А тебя кто пожалеет?

— А зачем меня жалеть? — она улыбнулась. — У меня всё хорошо. У меня есть ты.

Мила вдруг придвинулась ближе. Так близко, что я слышал её дыхание, чувствовал запах духов.

— У тебя щетина, — сказала она, проведя пальцами по моей щеке. Медленно, нежно, как будто я был хрупким. — Но ты всё равно гладкий.

— Мила…

— А у тебя ресницы длинные, — она продолжала исследовать моё лицо, как будто видела его впервые. Провела пальцем по моей брови, по переносице, по губам. — И родинка на шее. Я её раньше не замечала.

— Потому что ты не рассматривала меня так близко, — я попытался отстраниться, но она удержала — положила ладонь на мою щеку, не давая отвернуться.

— А хотела, — она улыбнулась, и в её глазах заплясали чертики. — Очень хотела. С первого дня. С того самого момента, как упала в тебя с этим ковром. Ты тогда был такой злой. И красивый. Злой и красивый.

— Ты не в себе, — напомнил я, хотя голос уже начал подводить.

— Может быть, — она пожала плечами, и это движение заставило её платье соскользнуть ещё ниже. — А может быть, в первый раз в жизни я говорю правду. Без прикрас. Без страха. Без этого дурацкого «что подумают другие».

Её рука скользнула с моей щеки на плечо, потом на грудь. Пальцы расстёгивали пуговицы камзола — неуклюже, дрожа, но настойчиво.

— Мила, — сказал я, перехватывая её руку. — Так нельзя.

— Почему? — она смотрела на меня с вызовом. — Ты же хочешь? Я чувствую. Твоё сердце колотится как бешеное.

— Я хочу, — ответил я честно, и это признание далось мне тяжелее, чем любой бой. — Но не так.

— А как? — она наклонила голову, и её волосы упали на лицо.

— Когда ты будешь в своём уме, — я убрал прядь с её щеки. — Когда сможешь выбирать осознанно. Не под действием дурацкого зелья, а потому что сама этого хочешь.

— Я осознанно, — она нахмурилась, как ребёнок, которому отказали в сладостях. — Я знаю, что говорю. Я хочу тебя. Прямо сейчас.

— Нет, — я покачал головой, хотя внутри всё кричало «да». — Ты под действием зелья. Ты сама не понимаешь, что делаешь. Завтра ты проснёшься и будешь меня ненавидеть.

— Не буду, — упрямо сказала она.

— Будешь. И будешь права.

Я встал, отошёл к окну. Нужно было взять паузу. Воздух в комнате был спёртым, тяжёлым, как перед грозой. Я открыл створку, впуская прохладу. Ночной ветер коснулся моего лица, но не остудил — внутри всё ещё горело.

— Иди сюда, — позвала она. — Не прячься.

— Я не прячусь.

— Прячешься, — я услышал, как она встала с кровати, как зашуршало платье по полу, как туфли стукнули о камень. — От меня. От своих чувств. От того, что между нами происходит.

Я обернулся. Она стояла в центре комнаты, шатаясь, и смотрела на меня с вызовом. Платье сползло с одного плеча, открывая ключицу. Волосы растрепались, щёки горели, губы были приоткрыты.

— Мила, ложись спать, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Не хочу, — она упрямо покачала головой.

— Это не обсуждается.

— А я всё равно не лягу. Ты меня не заставишь.

— Заставлю, — пообещал я.

— Попробуй.

Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один. Я отступал, пока не упёрся спиной в стену. Холод камня проник сквозь камзол, но не охладил.

— Ты не боишься меня? — спросила она, подходя вплотную.

— Нет, — ответил я, хотя бояться следовало. Не её — себя.

— А зря, — она улыбнулась и прижалась ко мне всем телом.

Я замер. Её грудь касалась моей груди, её бёдра — моих бёдер. Она сводила меня с ума.

— Чувствуешь? — спросила она, глядя мне в глаза.

— Что?

— Что между нами есть связь.

Она провела рукой по моей груди, животу, ниже. Я перехватил её запястье — на этот раз резко, так, что она вскрикнула.

— Хватит, — сказал я.

— Почему ты меня отталкиваешь? — в её голосе появились слёзы. — Я же вижу, что я тебе нравлюсь. Зачем притворяться? Ты сам меня тогда поцеловал.

— Ты мне нравишься, — ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Тогда почему? — она попыталась высвободить руку, но я держал крепко.

— Потому что я не буду пользоваться твоим состоянием. Ты не понимаешь, что делаешь.

— Понимаю, — прошептала она, и её губы были в сантиметре от моих.

— Нет, — я отвёл взгляд. — Завтра ты проснёшься и будешь меня ненавидеть. Скажешь, что я воспользовался твоей слабостью. Что я — как все.

— Не скажу.

— Скажешь, — я посмотрел на неё. — И я себя возненавижу за это.

Она замолчала. Смотрела на меня,