Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

То есть можно наблюдать неприятие, отрицание якобы полной унижений средневековой русской истории. При этом всему периоду после христианизации Руси, по сути, противопоставляется языческая Русь до IX века, о которой известно крайне мало – а значит, идеализировать ее проще и увлекательнее. Стоит ли удивляться, что фантастическая Русь временами оказывается неотличимой от Руси исторической, а границы между историей и фэнтези легко размываются.

Русский Конан

Действие романа Марии Семеновой «Волкодав», написанного в 1995 году, происходит в фэнтезийном мире. На первый взгляд он не является альтернативным вариантом нашего. Но легко заметить много заимствований и отсылок к истории поздней Античности и раннего Средневековья, особенно эпохе Великого переселения народов.

Венны названы по образцу венедов, предполагаемых праславян, и вендов, германского средневекового обозначения славян. Сегваны, похожие на германцев, обязаны своим именем секванам (лат. Sequani), не германскому, а кельтскому племени, покоренному Юлием Цезарем и романизированному. Вельхи – явно кельты-белги. Эти татуированные храбрецы идут в бой на колесницах, как герои сказаний кельтского Уладского цикла. Они чтут Богиню Коней Каплону, вариацию на тему кельтской богини Эпоны, и Трехрогого, видимо, вариант Цернунна/Кернунна.

«Они поклоняются Моране Смерти и думают, что совершают благодеяние, убивая за деньги»[207]. Так в романе сказано о таинственных наемных убийцах. В реальности нет весомых оснований считать Морану именно божеством смерти. Теории такого рода в основном исходят из этимологии самого слова.

Марена/Морана – персонаж одного из календарных обрядов у восточных и отчасти западных славян, где она, видимо, символизировала уход зимы в ритуале проводов. Еще у Длугоша в XV веке она ассоциировалась с богиней плодородия Церерой, а вовсе не божествами смерти. Попытка увидеть в ней божество смерти относится уже к XIX столетию. В частности, в поддельных старочешских глоссах этого времени в Моране видят Гекату или Прозерпину (Персефону). При этом в неоязычестве за Мораной уверенно закрепляется роль славянской богини смерти. В этом качестве она и завоевывает славянское фэнтези, где встречается постоянно.

Сама Семенова в интервью признавала, что венны – «несколько приукрашенные и архаизированные славяне»[208]. И описывала вселенную «Волкодава» как «такой квазиславянский, квазикельтский, квазигерманский мифологический мир». Придумывала писательница этот мир именно как вселенную, где только ощущается присутствие божеств, поскольку не решилась изобразить историческую языческую древность так: «Описать Перуна на колеснице, шарахающего молнией в дерево, у меня не хватало решимости».

В то же время надо отдать должное Семеновой – она никогда не пыталась преподносить фэнтезийный мир как реконструкцию некой реальной языческой архаики, славянского прошлого. В интервью 2006 года писательница говорит: «Делать какие-то выводы по славянам, германцам и кельтам на основе “Волкодава” было бы величайшей глупостью. Впрочем, глупость человеческая, вернее, недобросовестность, поистине безгранична. Мне уже попадались, с позволения сказать, научно-популярные издания, где о древних славянах рассказывалось… с цитатами из “Волкодава”»[209].

Первые издания «Волкодава» преподносили его как «Русского Конана». Сама писательница, много переводившая романы о Конане-варваре, была не в восторге от этого сравнения. И прямо указывала, что это маркетинговый ход издателей. Правда, судьба главного героя в первой части романа действительно напоминает о Конане-варваре. Только не о Конане из оригинальных произведений Р. И. Говарда и его эпигонов, а о персонаже известного фильма «Конан-варвар» (1982). Тут вам и трагическая гибель рода главного героя во время набега захватчиков, и долгое пребывание в рудниках и рабстве, и освобождение, и квест, связанный с местью.

Едва ли не большее значение, чем своим романам, Семенова придавала популярной энциклопедии «Мы – славяне!». Книга, украшенная иллюстрациями работы Сергея Бордюга, вышла в 1998 году тиражом 30 тысяч экземпляров, и потом неоднократно переиздавалась и допечатывалась дополнительными тиражами. Энциклопедия разбита на 12 тематических глав, посвященных разным сторонам жизни древних славян – от верований до быта и вооружения. Первые три связаны с языческой картиной мира, божествами и демонологией.

Энциклопедия является компиляцией прочитанных Семеновой работ и действительно содержит немало полезной информации, изложенной простым и доступным языком. «Мы – славяне!» ориентирована прежде всего на «юных читателей», как подчеркивала сама Семенова[210]. С этим связаны и постоянные отсылки к реалиям, окружавшим подростка конца 1990-х, попытки рассказать о прошлом через понятные ему аналогии. Заметно желание Семеновой сохранить некоторую научность излагаемых сведений. После каждой главы приводился список литературы, кое-где упоминалось о разных точках зрения и спорах ученых. А в начале книги автор поименно благодарила сотрудников Отдела славяно-финской археологии Института истории материальной культуры РАН.

В то же время книга Семеновой воспроизводила ряд популярных мифов и стереотипов. Например, здесь фигурирует бог Ярила, в ведении которого якобы находилась «сторона любви, которую поэты называют “страстью кипучей”»[211]. Бог Волос отождествляется со Змеем. А «злая Богиня по имени Морана (Морена, Марана) совершенно точно была известна и на Западе, и на славянском Востоке»[212]. Все это не слишком удивительно, поскольку в пересказе Семеновой Пропп смешивается с Афанасьевым, Рыбаковым, Ивановым и Топоровым.

Славянское фэнтези девяностых

Девяностые годы стали временем настоящего расцвета фэнтези, основанного на славянских мифах и русском фольклоре. Среди десятков произведений такого рода было широко представлено и героическое, и юмористическое, и историческое фэнтези.

Крайне плодовитый писатель Юрий Никитин часто воспринимается как один из основоположников жанра славянского фэнтези в России 1990-х. В книгах Никитина много чисто неоязыческих мотивов и новой мифологии. С 1993 года он публиковал романы из огромного цикла «Трое из Леса». Это героическое фэнтези посвящено похождениям трех изгнанников из вымышленного праславянского племени невров, живущего в древнем Лесу. Невры оказываются современниками скифов и киммеров (киммерийцев) и в то же время славянских племен полян и дрягвы (дреговичей). В этом мире есть как безжалостные боги, так и разная фольклорная нечисть вроде Змея, упырей, кикимор и водяниц. Один из персонажей в будущем становится богом Сварогом. Никитин заимствует идеи, имена и названия из самых разных источников. Невр Таргитай обязан своим именем прародителю скифов, упомянутому Геродотом, Дубыня пришел из былин и лубков, а волхв Боромир, кажется, вовсе назван как персонаж «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина. Еще один цикл Никитина, «Княжеский пир», посвящен богатырям из русских былин.

Об исторических венедах напоминает Венедия, название славянского княжества из романа «Владигор» (1996). Им петербургский писатель, прозаик и поэт Леонид Бутяков открыл серию славянского героического фэнтези «Владигор». После «Меча Владигора» (1997) и «Тайны Владигора» (1998) ее продолжили другие авторы.

«Славянским» придуманный Бутяковым мир делают