Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

Об отсутствии крупных экспедиционных группировок на римском Ближнем Востоке свидетельствует и Аммиан Марцеллин: по его словам, даже в 359 г., незадолго до вторжения Шапура в Месопотамию, «наибольшая часть воинов и войска размещалась в Иллирике, где император был занят важными делами», т. е. военными действиями против квадов и сарматов, грабивших земли Паннонии и Мезии (virorum stipendiique parte maxima per Illyricum distributa, ubi distinebatur ex negotiis seriis imperator. — Amm. XVIII. 5. 2). Другими словами, весьма красноречивая фраза Фемистия «Я же считаю эту победу более надежной, чем если бы они (персы. — Е. Μ.) недавно были побеждены в битве, если бы у них была отнята земля и [если бы] мы захватили [у них] крепости и взяли пленников» в завуалированном виде отражает реальную ситуацию: и в 356 г., и три года спустя, в 359 г., у римлян не было возможности одержать победу над персами военным способом, римляне физически не могли захватить персидские территории, крепости и местное население империи Сасанидов. Причина же такого положения заключалась в том, что все основные силы позднеримской экспедиционной армии к 356 г. размещались на западном фронте, в западных провинциях империи, а не на востоке.

Ф. Майер пришел к выводу, что во многих своих речах (I, II и IV) Фемистий провозглашал идею благоразумного, рассудительного и здравомыслящего императора, который может сдержать свой гнев: именно в таком качестве Фемистий представляет Констанция читателю, именно в такой форме ритор рассказывает о деяниях императора. По мнению Ф. Майера, тем самым Фемистий пытался донести до сенаторской аристократии Константинополя мысль о том, что Констанций стремится править не с помощью оружия и насилия, а с помощью разума, он подчиняет внешних врагов империи благодаря своему милосердию: тем самым враги убеждаются в моральном превосходстве римлян и, как результат, добровольно заключают мир[344].

Но только ли идея отказа от кровопролития вдохновила Фемистия на подобные рассуждения? Почему ритор предложил именно эту идею, т. е. идею миролюбивого правителя, всегда выбирающего разум, а не гневные эмоции? На наш взгляд, как раз по той причине, о которой мы говорили ранее, а именно — в те периоды, когда Фемистий написал эти речи (I, II и IV), на римском Ближнем Востоке отсутствовали какие-либо крупные экспедиционные войска, которые могли бы эффективно противостоять персам и проводить серьезные наступательные действия.

Для сравнения обратим внимание на несколько весьма примечательных рассуждений, которые Фемистий высказал в своей первой, наиболее ранней из дошедших до нас речей, эта речь была посвящена Констанцию. В самом начале речи Фемистий красноречиво заявляет: «Я считаю, что человеколюбивый царь — это вершина дела добродетели, и для полной славы ему больше ничего не нужно» (Έγώ νομίζω τον φιλάνθρωπον βασιλέα τέλειον είναι τής του πράγματος άρετής καί ούκ εσθ' ο τι προσδείν αύτω εις ολόκληρον εύφημίαν. — Themisi. Or. I. 4b). Далее ритор задает вопрос императору: «Считаете ли Вы, что человеколюбивому мужу свойственно творить беззаконие, причинять вред людям, злоумышлять и что он творит то же самое, к чему испытывает ненависть? И совершает что-либо, достойное осмеяния? Конечно же, в таком [случае] быть справедливым — это для него принуждение. И что же? Неужели человеколюбивый [муж] пожелал бы творить произвол, вредить людям или [творить] все самое худшее? Как тогда он будет соответствовать такому названию? Конечно же, если затем он вновь покажет, что у него [есть] благоразумие. Но неужели тот, кто любит что-либо и ко всему относится [с любовью], предпочтет уничтожить это (то, что он любит. — Е. Μ.), развязав войну, проведя изо всех сил сражение и учинив погибель? В таком случае можно ли называть [такого человека] иначе, чем воинственным? Неужели тот, кто удерживает других от гнева, сам будет в гневе уничтожать тех, кого он любит, и самое главное — [неужели] гнев [в нем] не покорится человеколюбию?» (φαίνεται ύμίν φιλανθρώπου άνδρός είναι άδικείν τε καί βλάπτειν άνθρώπους καί έπιβουλεύειν καί ταύτόν τι έργάζεσθαι καθάπερ μισοΰντα; ή τούτο καί γελοίον ύπολαμβάνειν; ούκοΰν έν τφ τοιωδε αύτόν άνάγκη καί δίκαιον είναι, τί δαί; άκολασταίνειν εις άνθρώπους ή έξυβρίζειν μών έθελήσειεν αν ό φιλάνθρωπος; ή πάντων ήκιστα; πώς γάρ αν τοΰνομα άληθεύοι; ούκοΰν τόδε γε αύ πάλιν σωφροσύνην αύτω μαρτυρεί, άλλ' άρα ό φιλών τι καί περί πλείστου ποιούμενος προοίτο αν αύτό πολέμφ διαφθείραι έπιχειροΰντι, ή διαμάχοιτο αν παντί σθένει καί εϊργοι τήν λώβην; τφ ούν άνδρείφ μάλλον καλείσθαι προσήκει; πότερον δ' ό τάς των άλλων όργάς άπερύκων αύτός αν ύπ' όργής άπολλύοι τά παιδικά; ή μάλιστα φιλανθρωπίας θυμοΰ μή ήττάσθαι. — Themist. Or. I. 4c-d).

И наконец, словно отвечая на все поставленные вопросы, Фемистий утверждает: «Когда тот, у кого есть душа царя, показывает и все добродетели, собранные вместе, тогда он показывает именно такое человеколюбие. В самом деле, разве он не воздержался от жадности в той же мере, в какой [он воздержался] от жестокости, [разве] он не воздержался от бесчинства в той же мере, в какой он [воздержался] от дикости? Бесчинство же не притесняет нас и [тогда], когда мы упоминаем это слово. Ведь добродетель [в царе] правит не ради роскоши, а ради того, чтобы совершать самые достойные [дела], и душу он оберегает размышлением больше, чем тело — щитоносцами, поскольку он не замышляет никакого гнева. Ведь, как я думаю, он хорошо знает, что ему, желающему управлять другими, в первую очередь [следует] управлять самим собой» (όταν γάρ εχη τήν βασιλέως ψυχήν καί άπαντα όμοΰ τά άγαθά συνειληφυία δείκνυται, τότε έπιδείκνυσι φιλανθρωπίαν τοιαύτην. ή γάρ ού τοσοΰτον μέν πλεονεξίας άφέστηκεν όπόσον καί χαλεπότητος, τοσοΰτον δέ ύβρεως όπόσον καί άγριότητος; άκολασίας δέ μή καί τοΰνομα αύτό λυπώμεν λέγοντες· ού γάρ έν τφ τρυφάν ήγείται τό μακάριον, άλλ' έν τφ τά κάλλιστα πράττειν, καί δορυφορείται τήν ψυχήν μάλλον τφ λογισμω ή τό σώμα τοίς ύπασπισταίς, ώς ύπό μηδενός έπιβουλεύεσθαι πάθους, έπίσταται γάρ, οίμαι, καλώς ότι πρώτον άρκτέον αύτοΰ τφ βουλομένφ των άλλων άρχειν. — Themist. Or. I. 5a-d).

По мнению В. Портманна, Фемистий написал эту речь осенью 351 г., т. е. как раз по случаю победы Констанция над галльским узурпатором Магненци-ем в битве при Мурсе в Паннонии (28 сентября 351 г.), тогда как Μ. Эррингтон датировал речь августом 350 г., т. е. годом ранее[345]. На наш взгляд, аргументы Μ. Эррингтона выглядят более убедительными, более того, со своей стороны мы можем представить несколько дополнительных аргументов,