Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Мисс Смит.

Я почти улыбнулась.

Мисс Смит снимет комнату. Маленькую, на чердаке, где потолок скошен и по углам пахнет пылью и старым деревом. Она будет платить вовремя, соблюдать чистоту и не будет шуметь по ночам.

Мисс Смит найдет работу. Экономкой. Или гувернанткой. Или помощницей в лавке. Она будет вставать затемно, пить горький чай, считать чужое белье, проверять счета за свечи, ругаться с мясниками, торговаться за муку, следить, чтобы горничные не пересыпали сахар в карманы.

Мисс Смит накопит нужную сумму.

Потом откроет лавку.

Маленькую.

С кружевом.

Я даже увидела ее — узкую витрину, деревянную вывеску, свернутые рулоны белого, кремового, черного кружева. Женщины будут заходить, трогать пальцами узоры, вздыхать, просить отрезать чуть меньше, потому что денег не хватает. Я буду улыбаться и говорить:

— Тогда возьмите вот это. Оно дешевле, но на воротнике будет смотреться почти так же прекрасно. Никто не заметит разницы, я вас уверяю! Почти дорого!

Почти.

Вся моя жизнь теперь была этим словом. Почти невеста. Почти жена. Почти любимая.

Я споткнулась о корень и едва не упала. Колено ударилось о землю — глухо, тяжело, но боль была далекой, как будто происходила не со мной. Пришлось остановиться. Я уперлась здоровой рукой в ствол дерева — кора была шершавой, холодной, влажной от росы.

Дыхание вырывалось неровно. В груди жгло, словно я наглоталась дыма. Платье цеплялось за кусты, тяжелое, мокрое. Волосы растрепались, прилипли к вискам, к шее, и я чувствовала, как они тянут кожу головы, как каждая прядь напоминает о том, что было.

Я подняла здоровую руку и с трудом убрала прядь с лица. Пальцы дрожали.

— Ничего, — прошептала я. Голос получился хриплым, чужим. — Ещё немного.

Я не знала, сколько именно — немного.

До столицы было далеко. Очень далеко. Я не знала, как далеко. Никогда не считала лиги. Отец говорил, что расстояние — это не цифры, а время. Сколько дней нужно, чтобы доехать. Сколько ночей. Сколько смен лошадей. Потому что время — это деньги.

Но дорога куда-то вела. Все дороги куда-то ведут. Отец говорил, что главное в дороге — не перепутать направление и не паниковать, если не видишь конца. Паника — это роскошь, которую не могут себе позволить те, у кого нет денег на карту.

Я не паниковала.

Я просто шла.

И вдруг услышала звук.

Сначала слабый. Далекий. Такой, что я решила: показалось. Ветер в ветвях. Треск сучка под лапой зверя. Что-то еще, что лес шепчет ночью, когда все живое прячется, а все мертвое проступает наружу.

Потом звук повторился.

Ровный перестук копыт. И скрип колес — тяжелый, размеренный, с тем характерным звуком, с каким движется карета по неровной дороге.

Я замерла.

Внутри что-то сжалось — резко, болезненно, как кулак, который медленно выдавливает воздух из легких.

Карета.

Ночью.

На этой дороге.

Я резко обернулась.

Между деревьями, далеко позади, мелькнул огонек фонаря. Желтое пятно, тусклое, живое, оно качнулось, исчезло за изгибом дороги и снова появилось — ближе. Потом еще один огонек. И еще.

Нет.

Только не сейчас.

Я судорожно огляделась, понимая, что нужно спрятаться. Если меня увидят на дороге — всё кончено. А вдруг это погоня? Вдруг герцог не стал ждать утра и решил проверить? И теперь бросился в погоню?

Я отступила к краю дороги, но не сразу бросилась в кусты. Что-то заставило меня остаться еще на мгновение. Может быть, глупая надежда, что это и правда Олвинд. Что он действительно ищет. Что я и правда что-то значу для него, раз он велел разыскать меня.

Карета приближалась.

Теперь я различала темный корпус — лакированный, черный, с бронзовыми ручками, которые тускло блестели в свете фонарей. Блеск мокрой от росы дверцы. Силуэт кучера на козлах — темный, неподвижный, как статуя.

Фонарь качнулся.

Свет скользнул по гербу на дверце.

Чаша. Птица.

Я перестала дышать. Это был герб графа Эмери.

Миранда возвращалась к мужу.

Интересно, почему она не осталась? Почему она летит домой на ночь глядя, да так, словно за ней гонятся чудовища из старых сказок? Может, Олвинд…

Глава 97

Я оборвала мысль так резко, будто сама ударила себя по лицу.

Нет.

Поздно.

Мне больше нельзя было искать в этом надежду. Надежда — это яд. Медленный, сладкий, она убивает быстрее, чем боль.

Миранда могла возвращаться по любой причине. Могла испугаться скандала. А может, Элерса не было дома, когда она уехала. И теперь она старается успеть к его приезду? Она могла просто понять, что герцог не собирается бросаться к ее ногам в ту же секунду. Могла нарочно дразнить герцога. Могла всё что угодно.

Это уже не имело значения.

Если она увидит меня, всё будет кончено.

Она узнает.

Конечно узнает. Она всегда умела узнавать — людей, настроения, возможности. Она видела мир насквозь, как стекло, и знала, куда нажать, чтобы оно треснуло.

Меня может увидеть кучер. И проболтаться кому-нибудь, что я жива. И тогда весь спектакль со смертью будет напрасным.

“Что знает кучер, знает весь город!” — повторял отец, требуя, чтобы в карете мы говорили тихо.

Если кучер проболтается, меня вернут.

К Олвинду. К голубому шелку. К жемчугу. К роли ширмы, которую мне отвели без моего согласия.

Нет.

Лучше лес. Лучше ночь. Лучше что угодно.

Я шагнула в заросли.

Ветки хлестнули по лицу — холодные, мокрые, живые. Одна зацепилась за волосы, больно дернула, и я едва не вскрикнула, но вовремя зажала губы зубами. Вкус крови из разбитой губы наполнил рот.

Карета была уже близко.

Я слышала, как фыркают лошади — глубоко, тяжело, с тем характерным звуком, с которым большие животные выражают недовольство. Как скрипит упряжь — кожа, металл, дерево, всё вместе, создавая тот звук, который я слышала сотни раз в детстве, когда отец возвращался из города. Как колеса давят мелкие камни на дороге — глухо, ритмично, неумолимо.

Я пятилась глубже, стараясь не ломать ветки. Юбка цеплялась за колючки, и я чувствовала, как ткань рвется, как нити расползаются, но не обращала внимания. В темноте я почти ничего не видела. Только черные стволы, мокрые листья, неровные пятна мха под ногами.

Еще шаг.

Еще.

Я должна была уйти достаточно далеко, чтобы магический фонарь не выхватил меня из темноты.

Я отступила еще шаг назад, зная, что у сестры привычка смотреть в окно.

Земля под ногой была