Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Так. Что у меня есть?

Денег — почти нет. Герцог не давал мне денег в руки, всё оплачивали слуги.

Имя — слишком громкое. С ним далеко не уедешь.

Документов — нет.

Украшения — есть.

Ум — есть.

Способность считать — есть. Это я умею лучше, чем что-либо другое на свете.

Опыт управления домом — немного есть. Я же вела отцовские книги, пока он пил.

В столице всегда нужны экономки. В богатых домах ценят женщин, которые умеют считать бельё, проверять счета, следить за закупками и не воровать сахар из кладовой. Хорошая экономка — это половина хозяйства. И платят им приличные деньги.

Я наймусь экономкой. Сначала на месяц. Потом на два. Накоплю. Открою лавку. Маленькую. С кружевом.

Кружево покупают все. Богатые дамы — чтобы украсить новое платье. Бедные — чтобы старое выглядело почти новым. Невесты покупают кружево к фате. Матери — к детским чепцам. Вдовы — к воротникам. Кружево нужно всегда. Кружево — это такая штука, без которой ни одна женщина не чувствует себя одетой.

Я смогу.

Я обязательно смогу.

Главное — красиво исчезнуть.

Глава 91

Так, чтобы никто не искал. Так, чтобы герцогиня Арундел умерла окончательно. Чтобы не было повода тянуть меня обратно в этот дом, в эту жизнь, в эту роль.

Я подошла к шкатулке.

Она стояла на туалетном столике — тяжёлая, ореховая, с латунными уголками. Нора каждый вечер протирала её мягкой тряпочкой, и на крышке не было ни пылинки. Я открыла крышку, и пальцы мои дрожали так, что замок тихонько звякнул.

Внутри, на тёмном бархате, лежали украшения.

Не все были дорогими. Герцог не скупился, но и не заваливал меня золотом. Тонкая брошь с голубым камнем, похожим на кусочек неба. Пара серёг с жемчужинами. Маленькое кольцо с гравировкой. Несколько шпилек. Цепочка.

Я долго смотрела на них.

Потом взяла не всё.

Только то, что могла унести незаметно.

Одну брошь — голубую, ту самую.

Серьги.

Кольцо.

Три шпильки.

Больше нельзя.

Больше — жадность. Меньше — глупость. Я это знала по отцу: он всегда говорил, что вор, который берёт слишком много, оставляет слишком много следов. А вор, который берёт слишком мало, не окупает риск.

Риск. Слово, как росчерк ножа. Риск. Словно лезвие разрезало воздух.

Без него не бывает ничего. Без него не было бы Бельвилей. Не было бы денег. Он есть всегда. Но побеждают те, кто его учитывает и не боится.

Я завернула украшения в носовой платок — тонкий, с вышитой буквой «И», которую когда-то вышила ещё мама, в те годы, когда она ещё притворялась, что любит меня. Сунула в карман. Платок сразу оттянул ткань, и я почувствовала его вес на бедре. Маленький, тяжёлый, как сердце.

Потом повернулась к платьям.

Голубое висело отдельно. На мягких плечиках, обтянутых тканью в цвет. То самое. С серебряной вышивкой по подолу. С глубоким вырезом, из-за которого Нора сегодня утром так хитро подмигнула мне.

Не хотела его касаться. Не хотела больше чувствовать эту ткань на коже. Она пахла им — его кабинетом, его вниманием, моими надеждами.

Так в чем же умрет наша прекрасная, глупая и наивная герцогиня?

Я думаю, что герцогиня Арундел должна умереть именно в этом платье, которое так нравилось герцогу. Это будет символично.

Пусть найдут голубой шёлк. Пусть найдут кровь. На голубом кровь заметят сразу.

Зато я возьму еще одно. Вон то, попроще. И уже в нем я направлюсь в город.

Я сама сняла домашний халат. Ткань скользнула по плечам, и я вдруг почувствовала, как холодный воздух сквозняка зябко скользнул на голой коже. Потом взяла платье.

Это оказалось сложнее, чем я думала.

Без Норы. Без её тёплых, ловких пальцев, которые всегда знали, где потянуть, где подхватить.

Пуговицы на спине не слушались — я вывернула руку, как могла, но пальцы соскальзывали с перламутра. Шнуровка легла неровно, и одна застёжка больно впилась в кожу под лопаткой. Я несколько раз едва не сорвалась, едва не начала рвать ткань прямо на себе, как рвала когда-то отцовские векселя, когда он приходил домой пьяный.

Но нельзя.

Всё должно выглядеть правдоподобно.

Я застегнула платье, как смогла. Криво, но застегнула. Корсет сжал рёбра — привычно, противно.

Потом посмотрелась в зеркало.

Голубой цвет действительно шёл мне.

От этой мысли стало почти смешно. Так смешно, что я даже улыбнулась — криво, одними уголками рта.

— Прощай, герцогиня, — прошептала я своему отражению.

Глава 92

Женщина в зеркале смотрела на меня с распущенными волосами, открытой шеей и глазами, которых я у себя ещё не видела. Спокойными. Пустыми. Мёртвыми, если приглядеться.

Я вышла.

Дом спал.

Огромный, тёмный, чужой. Семисотлетний, как говорила Нора. И он это помнил — каждая балка, каждый камень, каждый портрет на стене.

Коридоры, днём торжественные и залитые светом, ночью стали похожи на нутро какого-то древнего зверя.

Ковры глушили шаги. Портреты смотрели из темноты — я знала, что не стоит на них смотреть, но всё равно косилась.

Чужие предки герцога. Настоящие, не купленные вместе с фамилией, как у нас. Они смотрели на меня с тем спокойным превосходством, с каким смотрят на воришку, которого уже простили, потому что он слишком мелок для наказания.

Я даже не узнала тайну перевернутых портретов. Но сейчас это было ни к чему.

Где-то потрескивали балки. Дом оседал, дышал, жил своей жизнью.

Я шла осторожно, не торопясь. Потому что тот, кто торопится, шумит. А тот, кто шумит, — не дойдёт.

Сердце билось так громко, что я боялась — его услышат за закрытыми дверями. Я прижала ладонь к груди, но это не помогло. Оно и не должно было помочь. Сердце в такие моменты живёт своей жизнью.

У лестницы я остановилась.

Снизу доносился далекий храп ночного лакея. Где-то тикали часы — большие, напольные, те самые, что отсчитывали мою новую жизнь с первого дня. Половина первого.

Я затаила дыхание. Подождала. А потом двинулась дальше, проклиная гулкое эхо своих шагов.

На улице ночь пахла сырой землёй и листьями и далеким дождём, который прошёл где-то за лесом и теперь остывал на камнях.

Я на мгновение подняла лицо к небу.

Звёзды были холодными. Равнодушными. Ни одна не мигнула мне, ни одна не подмигнула, как подмигивают в детских сказках, давая знаки принцессам, что скоро всё наладится.

Хорошо, что хоть кто-то в этом мире умеет быть