Темный Лорд Устал. Книга XII - Тимофей Афаэль

Красные цифры над сценой погасли и вспыхнули снова: 3:00.

— Следующий, — сказал Премьер-министр Империи и придвинул к себе список.

Глава 19

Лилит

Лимузин шёл по утренней Столице мягко, и в салоне пахло кофе.

Лилит сидела рядом с Котиком, положив ногу на ногу, и наблюдала за ним краем глаза. Незаметно наблюдать не выходило — он замечал всё. Замечаний, впрочем, пока не делал, а значит, можно было продолжать.

Зрелище того стоило.

Калев Воронов, стерший с карты Халифат, гроза континента и ужас мировых держав, — не выспался.

Он откинулся на спинку с чашкой в руке и медленно тёр висок. От нечеловеческой гладкости, что обычно сквозила в каждом его движении, осталось процентов девяносто. Посторонний не заметил бы и этого. Лилит же видела всё и внутренне таяла.

Котик не выспался. До чего же мило.

Подробности она знала с рассвета — не доложить ей после того, как по восточному крылу пронеслась чёрная пантера с диверсантом в зубах, было бы служебным преступлением. Ночью в кабинете успели побывать три пьяных патриарха с пороховым перегаром, дворецкий с пленными, Ирис со своими блокировками и трансформировавшийся Мурзифель. Про кота Лилит узнала с уколом досады. Она кормила эту наглую морду сметаной и колбасой и рассчитывала присутствовать при триумфе. Компания разошлась к двум. В шесть Калев уже работал.

— Зачем ты меня все время смотришь? — сказал он, не открывая глаз.

— Любуюсь.

— Ты видела меня в тысяче состояний.

— Невыспавшимся — впервые. — Она забрала пустую чашку, налила свежий кофе и вложила ему в ладонь. — Дай порадоваться. Это как увидеть, что у горы насморк.

Уголок его рта дрогнул. Один процент из недостающих десяти, отметила Лилит с удовлетворением.

— Сколько их там?

— Двадцать два. — Она перешла в рабочий тон без паузы. — Главы промышленных родов, финансовые дома, старые клановые деньги. Вместе — около трети частного капитала Империи, если считать с вывезенным. Прочие крупные либо у Крайнова, либо в бегах. Эти уцелели, и им есть что терять.

— Настроение?

— Обмочились, — с удовольствием сказала Лилит. — Все двадцать два. По городу вторые сутки идёт ликвидация ведомств, сегодня Степан начал отстранять губернаторов. Они уверены, что их собрали объявить об экспроприации. Половина ночью переписывала завещания. Трое пробовали выйти на меня через посредников — узнать, нельзя ли решить вопрос заранее.

— Ты решила?

— Я взяла паузу. Пусть подышат. — Она пожала плечом. — Испуганный сговорчивее, а мне с ними работать не один год.

Калев отпил кофе.

— Не пугай их сверх меры. Мне не нужны трясущиеся смертные, мне нужны работающие люди.

— А разница?

— Огромная. Трясущийся вывозит капитал ночью. Работающий строит завод. — Он открыл глаза и посмотрел в окно. — Я не собираюсь у них ничего отбирать.

Лилит промолчала, хотя это стоило ей усилия. Ведь она бы отобрала. За плечами у большинства из этих двадцати двух водилось такое, что раскулачивание выглядело бы милосердием, — она читала досье лично и получала от чтения немалое удовольствие.

Но Котик мыслил иначе, и в этом «иначе» пряталась её любимая игра: дождаться, пока ход раскроется, и понять его позже всех, но раньше, чем поймут остальные.

— Долго это займёт?

— Полчаса. Максимум сорок минут. — Лилит поправила манжету. — От тебя нужно только присутствие. Скажешь пару слов, дальше я их дожму сама. Потом поедешь спать.

— Спать не поеду. В одиннадцать доклад Алины по трассе.

— Тогда поедешь скучать, — не сдалась она. — Это почти то же самое.

Лимузин свернул к подъезду с колоннами. За высокими окнами второго этажа двадцать два самых богатых человека Империи сейчас молча смотрели на пустое кресло во главе стола.

Лицо Лилит сделалось спокойным и холодным, как утренний лёд.

Пора было работать.

Зал выбирали не для уюта.

Круглый стол чёрного дерева, высокие окна, лепнина по потолку, портреты давно умерших промышленников по стенам — здесь заседали ещё их прадеды. Лилит настояла на этом помещении сознательно: пусть сидят там, где привыкли чувствовать себя хозяевами жизни. Тем очевиднее будет разница.

Когда двери открылись, двадцать два человека поднялись разом.

Лилит вошла первой, как и полагалось новой Главе Совета Кланов, и повела взглядом по лицам.

Хороший улов. Барятинский — металлургия, четыре завода, состояние в шестом поколении. Штоль — химия и удобрения. Вдова Апраксина, единственная женщина за столом, — судостроение, и, по слухам, две трети контрабанды южного побережья. Молодой Тучков, унаследовавший от отца машиностроение и долги. Старик Гагарин — самый древний из присутствующих, самый упрямый и, по данным Лебедева, самый богатый.

Все стояли и смотрели. Это были те, с кем она еще не успела поработать, кто не входил в её коалицию. Нейтралы.

Смотрели они, разумеется, не на неё.

Калев вошёл следом, кивнул собравшимся, прошёл к своему креслу и сел. Двадцать две пары глаз проследили за ним от двери до кресла, не моргнув.

Лилит опустилась в кресло рядом и раскрыла папку.

— Прошу садиться, господа. Урезанное заседание Совета Кланов объявляю открытым. — Голос её звучал ровно и холодно. — Повестка одна: участие частного капитала в программах развития Империи. Начнём с общей ситуации. По данным Министерства финансов, на сегодняшний день за пределами Империи находится частных капиталов имперского происхождения на сумму…

— Лорд Воронов! — Барятинский подался вперёд, будто её тут и не было. — Позвольте прежде всего заверить вас в нашей полной, абсолютной лояльности! Наш род всегда…

— Совершенно верно! — подхватил Штоль. — Мой Лорд, я хотел бы сразу заявить, что мы готовы обсуждать любые формы сотрудничества, любые! Если речь идёт о некоторых… э-э… добровольных взносах в казну…

— Мой Лорд, мы всё понимаем, — вклинилась Апраксина. — Времена меняются, мы люди разумные. Скажите цифру, и не будем размениваться на процедуры.

Лилит медленно закрыла папку.

Значит, вот как. Она поднималась из грязи, из захудалого клана. Потом держала на себе половину экономической войны Эдема. Вчера получила новую должность из уст Императора при пяти тысячах свидетелей.

И вот сидит перед ней двадцать два господина, где каждый из которых точно знает, кто она такая, — и разговаривают они через её голову. Она для них что, просто красивая мебель?

Внутри неё поднялось знакомое, тёплое,