Наталья Фонвизина – любить, прощать и жить ради других - Юрий Николаевич Лубченков

батальон и жандармская команда, две сотни Енисейского казачьего полка. Появление многочисленных чиновников и военных с семьями в свою очередь вызвало приток в город еще большего числа торговцев и ремесленников.

XIX столетие принесло Красноярску и иную известность; город стал пересыльным пунктом осужденных в Туруханский край, Иркутскую губернию, Якутию, на Сахалин. Через город на каторгу шли декабристы, а, отбыв положенный срок, 29 участников восстания на Сенатской площади были оставлены на поселение в Енисейской губернии.

В первой половине XIX столетия новой отраслью экономики города стала золотопромышленность. В Красноярске размещались конторы всех наиболее крупных компаний по добыче золота. В 40-е годы город станет центром крупнейшего не только общероссийского, но и мирового района золотодобычи, дававшего в год 75 % всего добытого в Сибири золота. Но Фонвизины уже не застанут пик его расцвета – 30 октября 1837 года Фонвизину с супругой будет разрешено переехать в Тобольск, куда они и прибудут 6 августа 1838 года. Напомним – изначально приговор гласил: 15 лет каторжных работ, затем – вечное поселение в Сибири, но в 1827 году срок каторжных работ для него был сокращен до восьми лет. А потом и вообще – указ 1832 года…

И всегда рядом с ним была жена. Она выехала из Москвы 17 января 1828 года и в марте уже приехала в Читу, а 4 апреля 1828 года была посаженой матерью Полины Гёбль на её свадьбе с Анненковым. Наталья Дмитриевна пишет в «Исповеди»: «К горю моему, муж мой был членом тайного общества, наделавшего столько шуму в начале царствования Николая I. У нас уже был сын и другим была беременна, когда мужа арестовали и потом через полгода осудили в Сибирь на срочную работу с заточением. Несчастье это сильно потрясло меня… Я в самых молодых годах осталась вдовою от живого мужа. Нам, женам сосланных, дозволили выходить замуж. Многие и вышли… Когда мужа осудили в Сибирь, я решилась разделить его участь… Тут спешила, в чем поддержали меня: петербургский духовник и схимник отец Михаил в Троице-Сергиевой Лавре. Отец, мать, все родные и даже московский духовник были против. Подкрепленная благословением прозорливого старца Михаила, я оставила сыновей на попечение деверя, навеки простилась с отцом и матерью и пустилась в путь… и в Сибири заперлась с мужем в тюрьме. Нас было там около 10-ти жен, последовавших за мужьями».

П.Е. Анненкова (Гёбль). Художник П.Ф. Соколов

Она не особо стремилась к светской жизни, что пытались организовать и в чем участвовали жены иных декабристов, но, поневоле деля общую судьбу, она с ними сблизится и получит ласковое прозвище Визинька. Однако вскоре ей станет не до общества – она тяжело заболела. «Болезнь именовалась la danse de st. Guy [пляска св. Витта], но в ней что-то выражалось духовного, как бы искушение. Бред был поэтический, по натуре больной, которая выходит из ряда обыкновенных людей. Помнится, что она болела в зиму 29-го года», – вспоминала Е.П. Нарышкина. Приступы с бредом, бессонницей, видениями, болями продолжались почти десять лет. Все были уверены, что она от напряжения сойдет с ума. Когда Фонвизина с товарищами в августе 1830 года перевели в Петровский Завод, то бездетным супругам (их двое маленьких детей остались в Европейской России) разрешили вместе жить в каземате. Но казематы были отстроены без окон, так что жили в темноте, при свечах. «Вы себе представить не можете этой тюрьмы, этого мрака, этой сырости, этого холода, этих всех неудобств. То-то чудо Божие, если все останутся здоровы и с здоровыми головами», – писала Наталья Дмитриевна в Россию. Здоровье ее ухудшалось. «Здоровье Натальи Дмитриевны очень разрушилось, несколько раз она была при смерти, чем это кончится, Бог знает», – писал родным И.Д. Якушкин, как и доктор Ф. Вольф, часто ночами подменявший измученного бессонницей мужа у изголовья больной его жены. В Сибири у них родилось два сына – Богдан и Иван, – но один из них проживет несколько месяцев, второй – меньше двух лет. Были и еще беременности, но дети либо рождались мертвыми, либо погибали практически сразу. Все это – включая боль утрат – здоровья не добавляло. Болезнь начала отступать только после выхода на поселение.

Но когда в 1833 году это было разрешено всем декабристам IV разряда, у отставного генерала Фонвизина открылись старые раны, и семья задержалась. Именно в это время умрет их второй сын, родившийся в Сибири.

В Енисейске она начала чувствовать себя лучше. Здесь она занималась благотворительностью, переводами, шитьём, первой в городе начала выращивать цветы.

«Это было поэтическое время нашей драмы», – напишет позднее Пущин, вспоминая жизнь в тюрьме – общую, дружную, почти семейную. Каждый с болью пережил ту минуту, когда нужно было уезжать на поселение в разные места обширной Сибири.

И.Д. Якушкин, П.С. Бобрищев-Пушкин и М.К. Кюхельбекер во дворе Читинского острога. 1828—1830 гг. Художник Н.П. Репин

Так что заботой многих декабристов, отмечает Кайдаш-Лакшина, отныне стали ходатайства о том, чтобы власти поселили их вместе с друзьями. О необыкновенно душевной близости этих людей дает представление письмо декабриста Ф.Б. Вольфа от 11 ноября 1836 года из села Урик. Фердинанд Богданович, необычайно искусный врач, прославился на всю Сибирь своим редким бескорыстием. Душевно привязанный к супругам Фонвизиным, он любил Наталью Дмитриевну всю жизнь и никогда так и не женился. Письмо написано после отъезда Фонвизиных на поселение. Перед отъездом Фонвизины похоронили годовалого сына, которого не спасло даже искусство Вольфа.

Фердинанд Вольф. Художник Н.А. Бестужев

Он пишет Фонвизиным: «Положение наше везде одинаково, но признаюсь вам, что мысль никогда вас не видать меня грустно тревожит, как равно горестна и для Муравьевых. Когда-то в воздушных замках с Катериной Ивановной и Сергеем Петровичем (Трубецкими) мы вас всегда привыкли считать нераздельными с нами, и нам казалось наше существование на поселении в весьма приятном виде. Прогулки, беседы. Круг людей, взаимно любящих и уважающих друг друга, казалось, был верным залогом провести остаток дней в изгнании не только сносно, но даже иногда приятно. Можно бы было забыть на час, что мы все-таки еще в тюрьме, хотя более обширной… Мы убедились в душе, что для нас нет другого общества, кроме наших соузников, нет удовольствия в кругу людей, нас не понимающих… Вы, верно, получили письмо, в котором я вас уведомлял, что могила Вавинки совершенно докончена. Гранитную плиту положили при мне, я ездил сам к каменщикам и велел при себе отрубить кусок от гранита, который поставили, из его я приказал отшлифовать два камушка и сделал из одного кольцо для вас, Наталья Дмитриевна, с золотом, которое вы мне дали для