Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк

На втором этаже Михаил остановился.

Сердце колотилось. Ноги дрожали. В голове стоял вопрос: а что, если это и есть правильный выбор? Не сбежать от успеха, а перестать использовать его как нож? Вернуться наверх. Оставить терминал. Позвонить Артёму. Найти Лену. Создать нормальную компанию. Быть другим в той же жизни.

Снизу донёсся голос Варвары Семёновны:

— Рябинин!

Он посмотрел через лестничный пролёт.

На первом этаже вместо выхода стояла дверь седьмого вагона. Варвара держала её открытой.

— У меня можно всё исправить! — крикнул Михаил.

— Конечно!

— Тогда почему уходить?

— Потому что здесь у вас уже есть результат! Вам предлагают не исправлять, а владеть исправленным!

— Я могу изменить!

— Можете! Только сначала подпишите, что всё это ваше!

Михаил смотрел вверх.

На площадке второго этажа стоял взрослый Артём. Не в белой рубашке. В детской синей куртке и шапке с помпоном, как на станции «Остался». В руках — картонная станция.

— Пап, — сказал он. — Ты опять сначала закончишь работу?

Михаил закрыл глаза.

Когда открыл, площадка была пустая.

Он побежал вниз.

Варвара схватила его за куртку и втянула в вагон. Дверь захлопнулась.

Поезд тронулся.

Михаил рухнул на пол тамбура. Дышал ртом. Колено болело, в боку кололо, серая шапка съехала набок. Очень успешный вид.

— Кофе взяли? — спросил Лёха из прохода.

Михаил поднял на него глаза.

— Нет.

— Ручку?

— Нет.

— Зря выходили.

Аля оттолкнула Лёху плечом.

— Не слушайте его.

— Почему? — спросил тот. — Я снимаю напряжение.

— Вы его создаёте.

— Значит, снимаю работу у будущего себя.

Михаил поднялся и прошёл в вагон.

Все ждали.

Не как совет директоров. Никто не вставал. Никто не открывал ноутбук. Никто не боялся его настроения. Они просто смотрели: вернулся или нет.

Он сел на своё место. Достал красный поезд, поставил на стол. Рядом — мамину шапку. Потом вынул билет.

Бирка со смехом Лены исчезла.

— Нет, — сказал Михаил.

— Что? — спросила Тамара.

— Бирки нет.

На месте верёвочки осталась маленькая дырка. Но смех не вернулся. В голове всё та же немая сцена: макароны, кетчуп, полотенце, мокрые волосы.

На обороте билета появилась новая строка:

Ты сохранил компанию. В графе «семья» — ликвидировано.

Лёха прочитал и поморщился.

— Жёстко.

Ниже проступила вторая строка:

Победа, после которой некому позвонить, всё равно требует отчёта.

— А короче? — спросила Аля.

На этот раз Лёха не ответил сразу.

Михаил смотрел на красный поезд.

— Победил, — сказал он. — А пришёл не туда.

Никто не стал улучшать.

За окном логистический комплекс уходил назад. Огромная фамилия на фасаде становилась всё меньше: РЯБИНИН ГРУПП, РЯБИНИН, РЯБ… Потом исчезла.

Телефон Михаила завибрировал.

Все услышали.

Он схватил его.

Сообщение Лене отправилось.

Я заберу коробки в среду в 19:00. Если неудобно — скажи другое время. Прости, что тянул.

Под ним появилась отметка: доставлено.

Через несколько секунд Лена ответила:

В среду Артём будет дома. Не устраивай разговоров. Просто забери вещи.

Михаил перечитал.

Артём будет дома.

Не «он хочет тебя видеть». Не «поговорите». Просто факт. Человек будет находиться в квартире одновременно с коробками.

— Ответила? — спросила Аля.

— Да.

— Хорошо?

Михаил посмотрел на сообщение.

— Реально.

Варвара Семёновна прошла мимо и поставила перед ним чай.

— Дальше будет хуже, — сказала она.

— Спасибо.

— Не за что.

— Какая станция?

Она посмотрела на сообщение Лены.

— Та, где ей хорошо без вас.

И пошла дальше.

Михаил взял стакан. Чай был горячий. Обычный. Без логотипа, без помощника, без совета директоров.

За окном снова началась ночь.

Глава 17. Там, где ей хорошо

Сообщение Лены лежало на экране и не менялось.

В среду Артём будет дома. Не устраивай разговоров. Просто забери вещи.

Михаил прочитал его ещё раз. Потом ещё. Слово «просто» раздражало сильнее всего. В нём была целая инструкция по обращению с бывшим мужем: войти, снять обувь, забрать коробки, не разбрасывать раскаяние по прихожей, уйти. Никаких внезапных признаний возле шкафа. Никаких «может, поговорим». Никакой попытки превратить вынос старых рубашек в семейный суд последней инстанции.

Просто забери вещи.

Лёха заглянул через плечо.

— Нормально.

— Что нормально?

— Конкретно. Среда, девятнадцать ноль-ноль. Я люблю, когда женщина после развода говорит как диспетчер грузоперевозок.

— Не смешно.

— Я не шучу. Это уважение. Могла написать: «Когда-нибудь забери своё барахло». А тут время, адрес известен, сын в наличии. Сервис.

Аля сидела напротив и смотрела на Михаила поверх стакана.

— Только правда не устраивайте разговоров.

— Я уже понял.

— Нет. Вы сейчас поняли головой. А потом увидите Артёма, Лену, свои тапки у двери, старую чашку — и начнёте говорить голосом человека, который вернулся из ада с важной информацией.

— Какой голос?

— Такой медленный. С паузами. «Лена… я многое понял». Убила бы.

— Спасибо за поддержку.

— Это профилактика.

Тамара Игоревна аккуратно закрыла банку маминого варенья. После стольких ложек содержимого стало меньше, но почему-то казалось, что банка не пустеет. Может, матери и правда умеют нарушать законы объёма, особенно если речь идёт о еде, которую надо дать сыну с собой.

— Лена права, — сказала Тамара. — Если она попросила не говорить, не надо.

— Я не спорю.

— Вы обижены.

— Нет.

Аля и Лёха одновременно посмотрели на него.

— Хорошо, — сказал Михаил. — Обижен.

— На что? — спросила Тамара.

Он хотел ответить: на холодность. На то, что Лена не понимает, через что он сейчас проходит. На то, что для него среда стала почти последней возможностью увидеть сына, а для неё это просто выдача коробок.

Но даже внутри головы ответ прозвучал плохо.

— На то, что ей уже не важно, что я скажу.

— А вам раньше было важно, что она говорит? — спросила Тамара.

Михаил посмотрел на неё.

— Было.

— Вы слушали?

Он промолчал.

— Вот, — сказала Аля. — Начинается семейная археология. Все предметы на месте, людей нет.

Михаил убрал телефон. Сообщения Артёму всё ещё висели без ответа, но уже доставленные. Три небольших фразы. Ни одна не гарантировала ничего. В среду Артём будет дома. Возможно, просто пройдёт мимо него в коридоре. Возможно, закроется в комнате. Возможно, скажет «привет». Возможно, вообще уйдёт раньше семи.

Михаил вдруг понял, что готов ехать к этой среде сутки, лишь бы она наступила. И одновременно хотел, чтобы поезд никогда не приехал.

За окном была ночь. После логистического комплекса она казалась особенно пустой. Ни вывесок, ни карт, ни точек маршрута. Просто чёрное стекло, в котором отражался вагон: люди, столики, аккордеон, книга, тетрадь, телефоны, банка варенья, серые простыни. Всё то, чем не управляют из кабинета на двадцать седьмом этаже.

Виктор Петрович тихо настраивал ремень аккордеона.

— Играть будете? — спросила Аля.

— Думал.

— Не надо пока.

— Хорошо.

— Вы не обиделись?

— В моём возрасте обижаться на просьбу не играть — это как обижаться на прогноз погоды.

Лёха поднял палец.

— Я обижаюсь. Погода меня много раз подводила.

Никита Шрам открыл книгу «Мокрая птица», но не читал. На первой странице всё ещё была надпись Оли. Он