Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

уйдут с работы. Крайне важно для них минимизировать вообще любые трудозатраты, так как их «сокращение <…> расширяет доступность свободного времени, что есть предпосылка для любой значимой концепции свободы»[631]. Они выступают за принцип коллективной заботы, то есть за создание ряда новых институтов и способов удовлетворения тех потребностей, которые призвана удовлетворять семья. К примеру, они не скрывают своего восхищения советским коммунальным жильем и резко критикуют пригородные дома. По их мнению, гораздо лучше, когда жилье представляет собой одновременно общину, где отдельные и подчас самые разные люди заботятся о детях и стариках. Жизнь в многоквартирных общинах также позволяет владеть сообща различными инструментами, что минимизирует затраты на их покупку и хранение. Каждый в таких сообществах будет вносить свой вклад в репродуктивный труд, причем по своей доброй воле.

Правда, чем больше Срничек и Хестер детализируют свою утопию, тем чаще они вынуждены делать оговорки. Да, полагают они, в обществе свободных от труда людей потребуются формы высококачественного круглосуточного универсального ухода (речь, видимо, идет о детских садах, школах, домах престарелых). И такой уход подразумевает обязательный труд. Срничек и Хестер пишут в ответ на это, что посттруд не означает полного искоренения всякого труда, хотя они оставляют без ответа вопрос, почему кто-то должен будет выполнять этот достаточно сложный и изматывающий труд, а кто-то – нет (не будем брать в расчет вариант, что им будут заниматься люди исключительно по желанию, так как это строго дисциплинированный и требующий соответствующего профессионализма труд).

То же касается их предложений развивать общественные кухни; создавать команды профессиональных, хорошо оплачиваемых уборщиков, эффективно выполняющих необходимый труд по дому; продвигать услуги по стирке экологически чистых многоразовых подгузников; создавать службы проката детской одежды, сообщества поддержки грудного вскармливания (с консультантами, которые могут посещать их на дому по запросу), группы по до- и послеродовому психическому здоровью, центры помощи по выполнению домашних заданий и т. д. Они также выступают за создание инфраструктуры свободного времени – среды, где люди смогут собираться, общаться, играть и созидать, и все это без необходимости покупать что-то или платить за вход. Ни в одном из отмеченных случаев Срничек и Хестер даже не ставят вопроса о том, кто будет выполнять сопряженную со всем этим работу: обслуживать, следить, убирать, готовить и т. д. Для того чтобы сохранить свою утопию непротиворечивой, они акцентируют внимание на минимизации даже коллективных форм заботы. Например, не следует злоупотреблять ими применительно к детям: «У детей будет больше времени, чтобы просто быть детьми, что обратит вспять сокращение количества игрового времени, наблюдаемое во многих странах в последние десятилетия»[632]. Разумеется, в эпоху растущей конкуренции за качество «человеческого капитала» такое предложение выглядит как минималистическая попытка оставить детей в покое и не заниматься их развитием. В то время когда школа находится в глубоком кризисе и, быть может, нуждается в сокращении массовости и снижении бремени чрезмерной нагрузки с учителей, легко поддаться соблазну «сокращения затрат», предоставив воспитание и образование неким группам друзей по коммунальной квартире (или так называемому коливингу).

В конечном счете Срничек и Хестер признают некоторую противоречивость собственной позиции: «Более жесткое разделение труда могло бы обеспечить большую специализацию работы и последующую эффективность, которая может возникнуть в результате.

Однако сокращение рабочей силы находится в противоречии с целью дать людям возможность гораздо более гибко менять свои роли, чем в настоящее время. Как всегда, выбор между различными вариантами – это не то, на что мы можем попытаться дать здесь окончательный ответ, но он представляет собой реальное напряжение, с которым придется столкнуться миру после работы»[633]. Что Срничек и Хестер упускают из виду, так это то, что реализация их предложений может потребовать даже большего количества труда, чем сегодня. Скажем, по-настоящему качественное общественное питание, учитывающее предпочтения и физиологические особенности каждого (в идеале – еще и экологически «устойчивое»). Или воспитание детей, предоставленных не самим себе или «группам друзей», живущим в коливинге, а профессионалам и мастерам своего дела, не испытывающим выгорания от слишком массовых групп подопечных. Но в таком случае максимизация труда перекрыла бы соблазнительную перспективу беззаботной жизни без труда, которой сторонятся Срничек и Хестер. Таким образом, их утопия сталкивается с фактически неразрешимым противоречием между ценностью свободы от труда (ценностью досуга) и ценностью заботы о других. Никуда не исчезнувшая потребность в труде, заботе и внимании разбивает миф о «достаточности» того, что уже произведено, а также о скором удовлетворении неких «базовых» потребностей всех.

* * *

Мы затронули отнюдь не все узкие места современной левой политической теории, которые на данном этапе исторического развития представляются практически непреодолимыми. Но сказанного (не только в этой главе) достаточно, чтобы усомниться в сочетаемости интересов тех групп, которые по идее должен объединить под своим крылом левый популизм. Разумеется, вряд ли представленная выше критика покажется сильно новой для тех, кто знаком с проблемами западной политики идентичности. В конце концов, многие левые теоретики осознают некоторые из этих проблем. К примеру, мы вновь можем сослаться на В. Чиббера, который пишет о том, что борьба с расизмом, сексизмом, гомофобией, трансфобией и прочими формами «угнетения» фактически была приручена капитализмом. Более того, постмодернистская критика европоцентризма и больших нарративов разрушила универсальную силу классового анализа[634]. Если применить это наблюдение к тому, о чем говорилось выше, придется констатировать, что мы не только не в состоянии провести четкую грань между борьбой с угнетением и борьбой за привилегии, но и не видим разницы между угнетением и эксплуатацией. Как уже упоминалось, любые попытки поставить во главу угла классовую борьбу теперь воспринимаются в штыки прогрессистскими левыми, которые объясняют все негативные социальные явления прежде всего расизмом, сексизмом, гомофобией, а не неравенством материальных возможностей.

В книге «Левое не значит пробужденное» (Left is not Woke)[635] американский философ С. Нейман критикует воукизм (движение «пробудившихся» и осознавших все масштабы своих привилегий, продолжающее леволиберальную политику идентичности) за эпистемологию позиции (standpoint epistemology), согласно которой угнетатели никогда не смогут понять опыт угнетенных, а также не должны иметь права «присваивать» их культуру. Она показывает, что выпады левых в адрес Просвещения, которое обвиняется в универсализации рационалистического взгляда белых европейцев, попросту безосновательны, так как ключевые теоретики Просвещения (в частности, Дени Дидро и Иммануил Кант) осуждали практики колониализма. Сегодня же эпистемология позиции способствует отчуждению разных групп друг от друга, порождает трайбализм (если быть точнее, то войну всех против всех), поскольку у разных культурных групп теперь не остается общего языка, общего символического пространства, общей человечности.

Однако, что примечательно, ни