Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит - Дмитрий Александрович Давыдов

Популизм, таким образом, стал новым здравым смыслом в современной западной политической теории, причем неважно, признают сами теоретики это или нет. Если в той или иной книге левого теоретика нет дежурной фразы об объединении всех угнетаемых и притесняемых для совместной борьбы против «системы» (с обязательным перечислением групп угнетенных: ЛГБТК+[612], женщины, «цветные» люди и др.), то это, скорее всего, или очень старая книга, или та, что написана не на Западе.

Подъем левого популизма объясним, на наш взгляд, отнюдь не только ситуацией, когда старое умирает, а новое еще не родилось. Одним из факторов является сама идея социализма[613]. Данная идея переживает своеобразный ренессанс. Общие коннотации примерно те же, что были в классическом марксизме: это стадия развития общества, в которой происходит движение к бесклассовому состоянию. Если одна из основных целей – это равенство[614], то было бы странно предполагать социалистическое общество, где торжествуют какие-либо формы господства, подчинения, угнетения, системного насилия и т. д. Стало быть, прямая логика ведет к выводу о необходимости борьбы против вообще всех форм угнетения и эксплуатации. Но, как нам представляется, стратегия, подразумевающая совместную борьбу за воплощение абстрактного социалистического идеала, может подойти далеко не всем бедным и социально уязвимым.

* * *

Социализм, взятый как абстрактный идеал, несет в себе набор ловушек. Одна из таких – предписывающий характер утопии, когда идеал имеет приоритет над сложной реальностью. В таком случае все игроки, стремящиеся к коллективному антикапиталистическому проекту, должны отказаться от весомой доли своих частных интересов в пользу общего интереса. Образ социалистического общества должен быть максимально непротиворечивым, то есть представлять собой условную плоскость, на которой располагается ненулевая сумма всех интересов. Все это ведет к своеобразной обязывающей эсхатологии: не может быть «половинчатых» социализмов, «конец капитализма» должен быть ознаменован только полным искоренением неравенства и несправедливости[615]. Поэтому человек, рассуждающий только о классовом неравенстве, сегодня может быть обвинен в расизме или сексизме, так как поднимает лишь одну проблему, а не все возможные. Можно было бы согласиться, что левый популизм является лучшей стратегией, если бы социализм был действительно в скором времени достижим, то есть сумма интересов людей и групп, стремящихся к нему, действительно была бы ненулевой. Но есть основания сомневаться в этом.

Левый популизм – феномен не новый. Здесь можно было бы вспомнить большевиков, оправдывавших революцию рабочего класса в стране, населенной преимущественно крестьянами, или любые другие подобные истории. Но по-настоящему популистские стратегии стали востребованными как раз тогда, когда последняя надежда на революцию именно рабочего класса была утрачена. К примеру, в 1960-е годы Г. Маркузе призывал к установлению «диктатуры интеллектуалов», поддержку которым должны были оказывать жители гетто. Жители гетто в итоге так и остались жителями гетто, несмотря на устроенные ими общественные беспорядки, а революционеры-интеллектуалы устроились на работу в престижные университеты[616]. Многие из этих интеллектуалов стали идеологами неолиберального прогрессизма, поставившего борьбу за права меньшинств в приоритет над борьбой с реальной бедностью и классовым неравенством.

Сегодня происходит нечто похожее. Левые интеллектуалы апеллируют к очень разнообразным группам, которых объединяет лишь некоторая степень неприязни к капитализму. Предполагается, что борьба за их вполне конкретные групповые интересы является борьбой за общие интересы человечества. И есть причины считать, что данная борьба приводит лишь к новым социальным противоречиям. Причем она наглядно демонстрирует три неразрешимые проблемы, неизбежно встающие перед теми, кто стремится к равенству и справедливости. Рассмотрим их по отдельности.

1. Невозможно понять, где проходит грань между борьбой против угнетения и стремлением к привилегиям. Данная проблема до сих пор не решена левыми теоретиками. Суть ее заключается в следующем. Системные формы угнетения обусловлены не только формальными вещами, которые легко обнаружить и отменить, вроде неравенства в правах. Основная цель ключевых левых теорий сегодня (наподобие критической расовой теории) заключается в разоблачении многочисленных предрассудков, а также «злого умысла» «угнетателей».

Расизм, сексизм, гомофобия, трансфобия и пр. – это не только то, что обусловлено неравенством материальных возможностей или формальных прав, а нечто находящееся в сознании людей. Проблема здесь в том, что рамках данного подхода вообще любое неравенство результатов, когда проигравшей стороной оказываются соответствующие «угнетенные», можно трактовать как результат расизма, сексизма, гомофобии и пр., даже если это совсем не так.

Неравенство результатов может быть обусловлено множеством факторов: от классового положения и отсутствия доступа к элементарным материальным возможностям до биологических (физиологических) факторов или особенностей культуры. К примеру, бедность или преступность в районах проживания чернокожих можно объяснить «системным расизмом», а можно – гангстерской культурой. И мы вряд ли сможем четко отделить одно от другого. Соответственно, такие авторы, как Р. ДиАнджело (см. выше) могут называть всех белых расистами до тех пор, пока существует неравенство результатов. Данная ситуация дает карт-бланш всем борцам с «системным неравенством», но их инициативы, по сути, превращаются в борьбу за привилегии, так как ресурс обвинений в расизме и прочих формах угнетения при отсутствии действенного способа выявления данных форм (читать мысли и считывать истинные намерения невозможно) практически неисчерпаем. В своей новой книге Х. Мак Дональд описывает, как борьба с расизмом в США де-факто переросла в антибелый расизм, подпитываемый «культурой отмены», цензурой и «властью толпы». Она характеризует это как крах меритократии: сегодня приоритет при поступлении в университеты или на работу отдается именно «цветным» людям. Если это еще и женщины с нетрадиционной сексуальной ориентацией или трансгендеры, то вероятность успеха еще выше. Ключевые назначения на должности происходят не за заслуги, а по критериям цвета кожи, гендера, сексуальности. Целые культурные пласты подвергаются осуждению и сознательной ликвидации. Так, классическая музыка «отменяется», так как была написана белыми европейцами (Пятая симфония Бетховена была символом «превосходства и важности» белого мужчины). Профессиональные награды также отменяются, если они противоречат квоте разнообразия. Белые полицейские боятся задерживать темнокожих преступников, чтобы не быть обвиненными в расизме (отсюда всплеск преступности в США в 2020–2022 гг.). Все, кто хоть как-то пытается усомниться в институциональном расизме или хотя бы выступает за равные возможности, лишаются работы и подвергаются травле. Но это не решает ключевой проблемы: неравенство результатов остается, а многие факты указывают на то, что оно обычно бывает обусловлено вовсе не расизмом или другими формами угнетения[617]. Какое, к примеру, отношение к социальной несправедливости имеет процент темнокожих в камерных оркестрах, если доля темнокожих детей, изучающих классическую музыку, ничтожно мала?

2. Невозможно понять, где проходит грань между стремлением к равенству и враждебностью по отношению к другому (или стиранием различий). Здесь мы можем отметить,