Мифы и легенды Румынии - Наталья Георгиевна Осояну

3617. Говорят, через могилу стригоя не может перейти черный жеребец или гусак. — Жудец Олт.

3618. Чтобы узнать, не стал ли покойник стригоем, надо привести коня, жеребца и пустить его через могилу; когда конь артачится, значит, усопший в той могиле — стригой. — Вылча.

3619. Особенно в ночь на Святого Георгия[237] стригои выходят, чтобы забирать молоко у коров, ману у пшеницы и даже силу у людей. Поэтому накануне вечером каждый хозяин должен положить у дверей хлева охапку терновника, то есть шиповника, в знак того, что стригои туда войти не смогут. Кто в такую ночь останется в хлеву под бороной с железными зубьями, может увидеть, как придет стригой, и даже схватить его. Кто в День Креста[238] поймает змею, убьет и сунет ей в пасть семечко или зубчик чеснока, спрячет под крыльцом, чтобы чеснок пророс там, в змеиной голове, а потом его положит в шляпу, поднимется на колокольню, когда народ придет в церковь, у того появится дар видеть и распознавать стригоев. — Коммуна Куджиеру, Трансильвания.

3620. Если первой змее, которую увидишь перед Днем святого Георгия, отрезать голову серебряной монетой и сразу же положить ей в пасть зубчик чеснока, в День святого Георгия собственными глазами сможешь увидеть, как стригои забирают молоко у коров. — Коммуна Вестем, Трансильвания.

3621. В канун большого праздника — например, в канун Светлой Пасхи — если съешь несколько зубчиков чеснока, можешь не бояться, что стригойки съедят твое сердце. — Иосиф Станка.

3622. Когда рождается ребенок, в порог втыкают нож, а в колыбель кладут две иголки, чтобы стригои не смогли приблизиться к младенцу. — Истрия (Бурада).

Ученик Балаура

«Школой Балаура» или «Школой Дьявола» в румынских легендах и сказках называют загадочное учебное заведение, где колдуны-соломонары на протяжении нескольких лет обучаются темным искусствам. Их способности тесно связаны с погодной магией — прежде всего с умением насылать град и отвращать грозу от полей, нуждающихся в защите. Отношение к соломонарам в народе было двойственным: с одной стороны, их польза для любого крестьянина казалась очевидной, с другой — как и с любыми другими прислужниками Нефыртата, с ними предпочитали не связываться.

Легенда об одуванчиках (З. Бырсан)[239]

Всякому, кто покидал село весной, направляясь в сторону мельницы, бросался в глаза необычайно симпатичный пойменный луг, в самой низкой части которого виднелось довольно большое желтоватое пятно, словно там кто-то расстелил на зеленой травке платок, расшитый серебряными нитками. Я так хорошо помню место, повидавшее столько милых детских безумств, что сейчас, когда пишу эти строки, воочию вижу, как мы с Иленуцей, дочкой учителя, сооружаем шалаш и заводим такое домашнее хозяйство, что даже пролетающие над лугом птицы косятся на нас с любопытством.

Тот платок, расшитый серебряными нитями, был не чем иным, как плотным слоем желтых цветов, что разрослись на просторе. Они напоминали лесные маргаритки, только были побольше размером и пониже. Не знаю, как их величали в других краях, а у нас… у нас они звались одуванчиками[240], и мы, дети, переняли это название.

По воскресеньям после церковной службы мальчишки и девчонки, которые еще держались на ногах, отправлялись на луг с одуванчиками, и можно было увидеть малышей — кто-то забрался дальше, кто-то отстал, кому на что хватало сил, — шнырявших в кустистой траве, как будто их туда занесло ветром… Не знаю, существует ли сегодня этот обычай, и не хочу знать наверняка; мнится мне, что до той поры, покуда в моем селе будут дети и будут расти одуванчики на лугу возле мельницы, все останется таким же, как и прежде.

У входа в карпатскую деревню. Гравюра Джорджа Пирсона на основе фотографии Франца Душека, 1882 г.

Samuelson, J. Roumania Past and Present. London, 1882

Я вам, людям нового времени, хочу поведать о другом.

Меня всегда тянуло к деревенскому пастуху. Когда я подрос и перестал бояться мостика через овраг, мы с ним целыми днями пасли стадо на лугу. Он угощал меня тем, что было в белой домотканой торбе, а потом говорил:

— Знаю, теперь ты хочешь пить! Я пойду к колодцу, а ты мне подсоби, будь другом: ступай и пригони обратно ту корову, что отбилась от стада, — видишь ее?

В ответ я без единого слова хватался за посох. Я только этого и ждал! Стоило заполучить пастуший посох, и передо мной как будто открывался весь мир; я бегал, не чуя под собой ног, а когда возвращался, он уже протягивал мне шапку:

— Не спеши… да не спеши ты так, тебе на грудь течет!..

Ах, господи боже, какие были времена! До чего хорош был хлеб из торбы пастуха и до чего сладкой — вода из его шапки…

Через несколько лет, вернувшись домой после учебы в университете, я угодил в водоворот воспоминаний, связанных с местами, столь дорогими моему сердцу, и мне пришло на ум повидаться со старым пастухом. Когда я его разыскал, он лежал на траве, подперев голову правой рукой и надвинув на лицо шапку от ярких лучей солнца. Если бы он не поднял глаза, полные доброты, я бы его не узнал, очень уж бедолага одряхлел.

— День добрый, дедушка…

— И тебе не хворать, — ответил он, растерянно уставившись на меня.

— Не узнаешь?

Старик сдвинул шапку на затылок, несколько раз смерил меня взглядом с головы до пят, а потом просиял:

— Неужто сынок такого-то…

Я кивнул в знак согласия, и он продолжил:

— Ох, не узнал — счастливым будешь! А ты прямо вылитый батюшка… Но где же ты был, почему так долго здесь не появлялся? Видать, по заграницам ездил?

— Нет, дедушка. Я тут, недалеко был — в городе учился.

Старик кивнул и опустил взгляд, как будто о чем-то задумался.

— В городе был? — Он немного помолчал. — Странно, что я тебя там не встретил… я туда ездил в прошлом году на Страстную пятницу… ну, поди знай… людей-то много… а что ты здесь ищешь?

Я сперва не знал, что ему сказать, и понятия не имею, с чего вдруг мне взбрело на ум ответить, что я пришел собирать одуванчики. Он расхохотался от души и сказал, что с одуванчиками я попал пальцем в небо, потому что их время прошло и летом уже ни одного не найдешь.

— А почему ты не погонишь стадо вон туда, дедушка? Взгляни, трава по колено.

Пастух тотчас же посерьезнел и перекрестился.

— Э-э-э, видать, ты не знаешь.

— Чего