Мифы и легенды Румынии - Наталья Георгиевна Осояну

— Садись-ка рядышком, и я расскажу…

Я сел на траву возле него, и мне захотелось обнять и поцеловать этого человека, чья душа была так чиста; человека, который не знал ничего, кроме неба, луга, хороших родников и смирных коров, что были — как он сам говорил — его доченьками.

— Сам не видел, и батюшка твой тоже не видел… но вот что мне говорили… Дескать, когда-то жил в нашем селе один человек, до того богатый, что деньги мерял ферделами[241]. Поди знай, как так вышло, может, он клад нашел… Взгляни-ка вон туда. Куда ни кинь взгляд, отсюда и до самого горизонта простирались его владения; он такое зерно выращивал, что слава шла по всей округе. Но при таком богатстве у него был единственный сын — надо признать, очень умный.

Через некоторое время то ли поп, то ли учитель убедили богача отдать мальчика в школу. Откуда бедолаге было знать, чем все закончится? Отправился сынок учиться и пропал лет этак на двадцать… Где он только не был! Вроде дошел и туда, где земля заканчивается и начинается море-океан… Да уж, много денег было у бедолаги-отца, и он ими щедро делился с сыном…

Пока этот самый сын ездил по заграницам, его батюшка сговорился с попом поженить отпрысков — ведь у попа была доченька, звали ее Флорика, и была она хорошенькая, всем на загляденье. Говорил дед Илие, упокой Господь его душу, что купали ее исключительно в молоке.

Ну так вот… вернулся сын богача домой, увидела его девица и влюбилась без ума, без памяти.

Наступили Русалии[242], и вышел старик с наследником в поле, показать ему имение. Пшеница уже созревала, и куда ни кинешь взгляд, всюду были только нивы.

Крестьянка за швейным полотном. Николае Григореску, между 1893 и 1900 гг.

Galeria de Artă Românească a Muzeului National de Artă al României / Wikimedia Commons

Разговорились сын с отцом, и начал богач выспрашивать, чему же юноша обучился там, где провел столько лет.

— Чему научился? Смотри, батюшка, я могу сделать так, что град обрушится на соседские поля, а на наших не тронет ни единого колоска.

Старик рассмеялся. Не успел он сказать ни слова, как юноша повернулся на восток и сделал три знака, чей смысл был лишь ему одному известен; и тотчас же сгустились такие тучи, что прямо волосы дыбом. Тучи эти ринулись по небосводу так быстро, словно их гнал кнутом нечистый, и остановились прямо над соседскими владениями. И потихоньку, полегоньку… сперва меленький, потом размером с чечевичное зерно… затем с горошину и, наконец, с утиное яйцо — словом, пошел такой град, что казалось, будто наступил конец света.

— Хватит, сыночек, хватит! — со слезами на глазах закричал богач, и юноша, повернувшись на закат, сделал три других знака.

Тучи умчались за край небосвода, и стал он таким же голубым, как прежде.

— Так вот чему ты научился, мой родненький?..

С той поры сыновняя ученость повергла его в такую тоску, что сидел он вечно мрачный, словно от собственных мыслей его терзала нестерпимая боль. А юноша проводил время с Флорикой, рассказывал ей о том, что повидал, странствуя по миру, и девица ловила каждое слово, слетавшее с любимых уст. Дошло до того, что она уже не могла быть с ним в разлуке, и вечером, когда приходилось отправляться домой, печалилась так, что всю ноченьку проводила в слезах.

Как прошло недели две, старик вывел сына на разговор в поле — вон туда, видишь? Я там вот уж сколько лет пасу свое голодное стадо. Что задумал богач, никто не знал, но вид у бедолаги был такой, словно он умом тронулся.

Вот пришли они, куда хотели, и отец сказал сыну:

— Родной мой, обнажи голову и возблагодари Господа за богатство, которое он нам подарил.

Юноша рассмеялся.

— Ну теперь-то ты понимаешь? — спросил меня пастух и перекрестился. — Не понимаешь! Юнец не только не поклонился Богу, он даже совершить крестное знамение не смог; в голове у него засел нечистый, и все время, пока он учился, прошло в школе шоломонаров… он продал душу дьяволу…

Богач, не говоря ни слова, вытащил из-за пазухи пистолет и застрелил сына.

Там и похоронил тайком, не поведав ни одной живой душе…

Ну, какие-то слухи были, однако никто не мог ничего сказать наверняка.

Разбитое сердце подсказывало Флорике, что с ее возлюбленным что-то случилось, и рыдала она днем и ночью, очень уж больно было бедняжке. Все бродила она и бродила, орошая слезами нивы, все искала могилу. Через неделю какие-то люди нашли ее на берегу ручья, мертвую.

Вскоре богач умер от скорби, а поля пришли в запустение — никто их не вскапывал, никто о них не заботился, и в конце концов получилось пастбище. Я вот уж сколько лет прихожу сюда со стадом, но береженого Бог бережет — к ручью ни разу не приближался…

Одуванчики, которые малышня собирает, — это слезы Флорики, упавшие на землю, пока она искала любимого… Взгляни-ка… там ведь уже нету ни одного? Нету, откуда же им взяться… Сейчас лето в самом разгаре, а они цветут всего лишь два месяца весной… И куда больше-то? Слабенькие, бедняжки… девичьи слезы да вечный покой…

Штима Банилор — Денежный дух (Т. Памфиле)[243]

Штима, Шкима, или Счима[244], Банилор — это дух денег или кладов; незримое существо, которому поручено стеречь сокровище, зарытое или помещенное в какой-либо тайник, также находящийся в земле. Это обязательство духа проистекает из клятвы, которую дал хозяин сокровища.

Согласно народным поверьям, Штима Банилор может принимать разные облики.

Дух хорошего, чистого клада — мужчина или женщина в белом одеянии. Если мужчина — у него белая борода; если женщина — белые косы[245].

Согласно иному мнению, Штима чистого клада — это Ангел или Белый человек[246], как его называют в некоторых регионах Трансильвании, и именно по его появлению узнают о существовании клада: «И когда видишь, как клад пляшет, не спускай глаз с того места, чтобы его не потерять, ибо искра появляется не более трех раз; и если подойдешь, чтобы оставить метку, она будет плясать, пока ты не окажешься близко; и если Господь будет на твоей стороне, клад окажется хорошим, и ты оставил метку там, где плясало, то можешь забрать его в любой момент, потому что хорошие клады охраняет Ангел. И когда видишь пляску, он тебе показывается в