Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Измождённый жарой, я заметил у входа в управление комнату с двухъярусными нарами. Не спрашивая разрешения, рухнул на них, успев лишь сказать Хасану-аге: «Сходи к хаджи Саддики и сообщи ему, что я в полиции». (Саддики был юноша из Йезда, живущий в Баме и работающий водителем грузовика; его характеризовало величайшее стремление помогать ссыльным, и он не раз вместе с другими приезжал навестить нас в Ираншехре.) Потом я провалился в глубокий сон, правда, долго не продлившийся, так как явился наш брат из Йезда и сказал мне: «Добро пожаловать». Я объяснил ему ситуацию: «Моя машина сломалась, а до Джирофта ещё 12 фарсахов; дорога горная и тяжёлая, узкая, вплоть до того, что на некоторых участках проехать может только один автомобиль…» (Это шоссе уже во время Исламской республики было превращено в хорошую дорогу.) Далее я продолжал: «Если можешь, довези нас на твоей машине, а мою отдай в ремонт». Он ответил: «Будет исполнено». Ушёл и пригнал свою личную небольшую машину.

Намаз в кофейне

За руль своей машины сел хаджи Саддики, а я рядом с ним. Хасан-ага и двое полицейских сидели сзади. И ещё трое полицейских в собственном автомобиле ехали следом за нами. Около полудня мы остановились возле кофейни. Она располагалась в красивом сельском районе, украшенном деревьями с густой листвой; тут был и приятный микроклимат, и вкусная питьевая вода, – по всем этим причинам кофейня была хорошо известна путешествующим, это был пункт отдыха и питания для автомобилистов.

Мы остановились и вышли из машин. Я направился к кофейне, а сопровождающие, двое из которых были гражданскими, остальные полицейскими, следом за мной. Я спросил, где можно совершить омовение, мне указали место позади кофейни. Там был красивый сад. Я совершил омовение и сказал моим попутчикам: «Давайте здесь прочитаем намаз». Вообще-то полиции полагалось запрещать это: место здесь открытое и ничем не защищённое, на виду у всех прохожих и проезжих. Но полицейские вначале этого не поняли, лишь потом сообразили.

Как только мы начали общий намаз, на нас обратились взгляды местных жителей, ведь простой народ, и в особенности сельчане, любили тогда сейедов[89], духовных лиц, а также «преследуемых угнетательским режимом». И именно всё это бросилось им в глаза: моя чёрная чалма и одежда духовного лица и присутствие полиции – прислужников деспотии. К тому времени, когда намаз закончился, возле шоссе собралась целая группа сельчан, разглядывавших нас с удивлением и симпатией.

Мы пообедали, и потом я сказал полицейским: «Я хочу немного отдохнуть». Они попытались уговорить меня ехать дальше, но я не поддался. Как правило, они подчинялись моим предложениям, потому что, во-первых, уже привыкли ко мне, а во-вторых, они понимали, что их настояниям я не покорюсь. В итоге согласились, и я лёг спать, а полицейские стояли вокруг, карауля, чтобы я не вырвался из их когтей!

После короткого сна я встал, и мы готовы были ехать. Подойдя к машине, увидели, что вокруг неё собрались десятки местных жителей; громким голосом они вознесли молитву, приветствуя нас. Я ответно поприветствовал их и выразил мои чувства. Меж тем полицейскими овладели страх и растерянность. Я даже искренне посочувствовал им, попавшим в непростую для них ситуацию. Мы сели в машины и двинулись в сторону Джирофта. Это поведение народа – хорошо выразившее сущностный внутренний настрой – произвело на нас сильное впечатление.

Джирофт

Мы въехали в Джирофт, и передо мной предстал удивительный город, словно выращенный среди деревьев. Казалось, сначала здесь был лишь огромный сад, а потом между стволами постепенно выросли дома, магазины, протянулись улицы. Климат здесь оказался таким же знойным, как в Ираншехре, но влажным и душным, с полчищами назойливых насекомых – в отличие от сухого, чистого воздуха моей предыдущей ссылки.

Полицейский участок встретил нас мрачным полупустым зданием – служащие разошлись на послеобеденный отдых. Меня попросили подождать внутри, но я отказался. Я ответил: «Я не высижу здесь. Я предпочту ждать на открытом воздухе». Расстелив абу прямо у входа, я привлёк внимание редких прохожих – их удивлённые взгляды скользили по странной фигуре у полицейского порога. Отправив Хасана-агу на поиски дома господина Раббани Амлаши (сосланного сюда двумя месяцами ранее), я погрузился в воспоминания.

Моё знакомство с Раббани Амлаши восходит к давним временам – к 1336 г. (1957). Я впервые встретил его в Кербеле, где он находился вместе с Хашеми Рафсанджани. Два года в одной семинарии скрепили нашу духовную близость.

Завершив формальности в полицейском участке, мы направились в дом господна Раббани. Увидев меня, он очень обрадовался и воскликнул: «Как вы здесь оказались?» «Это было суждено», – ответил я.

Так я стал вторым ссыльным в Джирофте. Вскоре к нам присоединился покойный ныне Раббани Ширази, а затем и другие – ремесленники, торговцы, пока наша группа не выросла до девяти человек.

Режим действовал по чёткой схеме: собирал неугодных из разных городов в нескольких специально отведённых для ссылки местах. Их расчёт был прост – изолировать потенциальных «смутьянов», не давая им распространять свои идеи. Но они недооценили нас: куда бы ни попадали ссыльные, они разворачивали исламскую активность в народных массах.

Старейшина ссыльных

Помню, как спустя несколько дней после моего прибытия в Джирофт в ссылку привезли кумского торговца – тоже в дом господина Раббани. Этот дом был временным пристанищем для всех ссыльных: сначала мы собирались здесь, а потом, обустроившись, снимали собственные жилища и расселялись по городу.

Я отчётливо помню первые минуты его появления. Его перевели в Джирофт из прежней ссылки в Хорасане. В тот вечер я спал, когда внезапно услышал у дверей голоса. Поднялся, отпер дверь – и увидел его в сопровождении двух полицейских. Рядом стоял автомобиль, доверху загруженный его пожитками и домашней утварью. Уже с первых секунд меня поразили его энергия, решительность и невероятная оборотистость – качество, которым славится каждый выходец из Кума! Он выстроил полицейских в короткую цепочку и начал быстро передавать вещи: из машины – первому, от него – второму, а тот аккуратно складывал всё у порога. Каждую вещь он вручал с командой: «Скажи: "Смерть шаху!"» – и оба полицейских, не сопротивляясь, покорно повторяли эти слова, даже посмеиваясь. Было ясно: он сумел подчинить их себе. Позже я узнал, что он уговорил обоих сопровождающих его полицейских по дороге из Хорасана в