Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

Я тоже злюсь, потому что без труда догадалась, что снова ношу с собой джипиэс трекер. В прошлый раз он был спрятан в отвороте шапки, а где теперь? Но высказать раздражение вслух Арсений успевает быстрей меня:

— Не припомню, чтобы я тебя приглашал, Семенов, — холодно бросает он. — Как тебя охрана пропустила?

Очевидно, умение беспрепятственно проходить туда, где тебе априори не рады, осталось у Кости в наследство от работы оперативником. Как и умение сохранять невозмутимость при любых обстоятельствах. Не обращая внимания на Богачева, он в несколько шагов оказывается у моего кресла:

— Тебе не стоило ехать сюда одной, Мальвина.

И есть в его спокойном приглушенном тоне ноты, от которых раздражение мгновенно улетучивается. Это забота. Семенов примчался сюда, потому что переживал. Бли-и-и-н. За это ощущение нужности и важности для него я готова позволить Косте обвешать меня джипиэс-трекерами на манер украшенной к новому году ёлки.

Кажется, Богачев тоже это почувствовал, и причина появления неожиданного гостя на пороге кабинета перестала быть для него секретом. Но градус напряжения от этого не уменьшился. Арсений обходит стол, останавливаясь напротив Кости. Между ними теперь пара метров, но кажется, что расстояние вот-вот сократится еще сильней. До минимального — удобного для намечающейся драки.

— В присутствии прихвостня убийцы моего отца, — цедит Богачев, выделяя каждое слово, — поговорить не получится.

Жёстко. Но и я и Семенов знаем, что он имеет в виду. Костю до сих пор считают если не негласным наследником, то как минимум названным сыном Василия Куприна. А самого Куприна — убийцей Евгения Богачева. Тот случай, к которому идеально подходит определение «всё сложно».

Воздух в кабинете становится плотным, как перед грозой. Ещё секунда — и он зазвенит перетянутой струной. Замершие Арсений и Костя — оба израненные и по-своему сломленные, с той самой тяжёлой, звериной статью, которая появляется у тех, кто уже смотрел смерти в глаза и всё равно остался в живых. Костя моложе Богачева, но ни один из них не уступит и не отступит. В этой давящей тишине даже мне тяжело находиться, но Семенов умудряется мгновенно усугубить ситуацию до крайности одним предложением:

— Твоего отца убил не Куприн, — произносит он глухо, и я подскакиваю с кресла, но заставить его замолчать не успеваю. — А я.

Понятия не имею, кого мне теперь спасать или вообще спасаться самой, потому что, здесь и сейчас, кажется, произойдет еще одно убийство. Либо Костя убьет Богачева, либо Богачев — Костю. Это если я сама не убью Семенова за неумение в нужный момент промолчать.

Кабинет в моем сознании мгновенно перестаёт быть кабинетом, превращаясь в место происшествия — его ещё не случилось, но оно уже неизбежно. Я вижу его так отчётливо, будто пишу протокол осмотра. Сердце колотится где-то у горла, пульс отдаётся в висках тяжёлыми, ровными ударами. Тикают в унисон невидимые часы. Воздух в комнате становится густым и вязким, как кровь. Ринкина тревога смешалась с моей и совсем не дает соображать. Секунда тянется за секундой, а я так и не решаюсь ничего предпринять.

— У тебя были причины, — неожиданно кивает Арсений и напряжение падает на пару градусов.

В его взгляде появляется странная смесь любопытства и… уважения. Богачев явно подозревал, что его отец расплатился своей жизнью за две чужие. И этим коротким кивком он только что признал Костино право на месть. Но вместо того, чтобы успокоиться, Семенов недовольно хмыкает:

— У Куприна тоже.

Он умудряется говорить так, словно обращается не к Арсению, словно говорить с ним ниже его достоинства. Кажется даже, что он специально дразнит Богачева, намеренно провоцирует драку и с нетерпением ее ждет. Сдержав готовое сорваться с губ ругательство, осторожно касаюсь Костиной ладони:

— Не надо, пожалуйста.

— И ты сейчас уйдешь вместе со мной?

Он переплетает пальцы с моими, готовый утащить меня из Кристалла любыми доступными способами. Не обольщаюсь, понимая, что это просто манипуляция, но в груди всё равно теплеет.

— Не могу.

Потому что теперь мне во что бы то ни стало нужен этот разговор с Арсением. Я уже знаю, что он скажет, но должна услышать подробности. Арсений неожиданно помогает мне:

— Я не тот, кого ты ищешь. — Он тоже говорит не с Семеновым, а будто бы просто так.

Богачев не только старше, но и мудрее нас. Он с легкостью переломил ситуацию так, чтобы Костя вынужден был ответить:

— С чего ты взял, что я вообще кого-то ищу?

— Этот город слишком маленький, чтобы в нем можно было хранить тайны. И я могу пообещать тебе: если Алина сейчас останется, с ее головы ни упадет ни волоса. Нам нужно поговорить. Без тебя.

Спустя минуту мы с Семеновым оказываемся в коридоре, и в тишине я повторяю эту просьбу. Смотрю так, чтобы он не сумел отказать. Костя и Ринка не единственные, кто умеет манипулировать. Может, я даже поцеловала бы его сейчас, и он бы не оттолкнул. Момент подходящий, но проверять некогда. В его ответном взгляде холодный и пронизывающий скепсис:

— Ты веришь ему?

— Не ему.

Я верю Ри. За всё время нашего странного разговора сестра не вымолвила ни слова, но я впервые так хорошо и точно уловила ее чувства — беспокойство, до сих пор секундной стрелкой пульсирующее под кожей. И тревожилась Ри не о Семенове.

И не обо мне.

[1] «Отдел К» в правоохранительных органах занимается расследованием преступлений в сфере компьютерной безопасности.

[2] Тит Флавий Веспасиан — римский император, которому историки приписывают авторство фразы о том, что деньги не пахнут.

Глава 22

Письма без адресата

Sentimental Drama — Paolo Vivaldi

— Дубль два? — с несмелой улыбкой предлагаю я, вернувшись в кабинет Арсения. — И, пожалуй, я всё же буду чай.

Богачев, за время моего отсутствия не сдвинувшийся с места, тоже вымученно улыбается и витавшее в воздухе напряжение испаряется. Пожалуй, в неожиданном появлении Семенова был и положительный момент: теперь мы с Арсением ощущаем себя так, словно только что бок о бок предотвратили апокалипсис. Поняв, что Костя не собирается возвращаться, хозяин кабинета заметно расслабляется и просит помощницу принести две чашки чая.

Я ведь и без объяснений уже всё поняла. По тому, как затаилась Ри и ее по глухому, болезненному отчаянию. По досаде и разочарованию —беспросветным как серое небо над промзоной.