Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

— А сейчас?

Он снимает очки и кладет на стол. Жмурится на пару секунд, словно глазам срочно потребовался отдых.

— Сейчас я душу бы продал за то, чтобы еще хоть раз прикоснуться к ней, поговорить, или хоть на секунду увидеть ее живой. — Арсений умышленно выворачивает душу наизнанку. Эта искренность бьёт наотмашь по тому месту в груди, которое до сих пор саднит от потери. — И я больше всего на свете жалею о том, что она так и не узнала об этом.

Она знала. Ри не говорит, но я без слов это чувствую. Знала и мечтала его переубедить. Она молчит и сейчас, и я молчу, а Богачев продолжает:

— Тогда казалось, что у нас еще уйма времени. Рина всегда сама писала мне, звонила, просила встретиться, а я пытался ее избегать. Посмотри на меня? Можешь представить рядом девочку с розовыми волосами?

— Могу.

Я ведь теперь отчетливо понимаю, почему Ри его выбрала. Мы выросли без отцовского внимания, без чувства опоры, уверенности, что за нами есть кто-то, способный защитить, поддержать, решить все проблемы. И когда пришло время выбирать, обе потянулись к тем, кто мог дать это ощущение. Ринка легко променяла нытика-Фомина на мужчину сильнее, мудрей и старше. Я не осуждаю — сама поступила так же.

И глядя на Богачева легко представляю сестру с ним. Несмотря на разницу в возрасте, жесткий и непреклонный Арсений подходил ей куда лучше Олега. Фантазия рисует их рядом, и Ри на этой картинке выглядит по-настоящему счастливой. Жаль, что этой фантазии никогда не суждено сбыться.

— В тот вечер мы тоже должны были встретиться, — продолжает Богачев, хотя эта часть разговора явно дается ему нелегко. — У нас был номер в Меркурии, и я ждал ее до утра. Потом, решив, что она передумала, уехал…

Он не продолжает, но слова не нужны. Потому что утром о неопознанном трупе его «девочки с розовыми волосами» уже писали в соцсетях и о том, что Арины не стало Богачев узнал так же, как и я — жестоко, нелепо и слишком поздно.

Это добавляет к паззлу загадок и тайн Арины еще одну деталь. Я всё ждала, пока она попросит сказать Фомину что-то важное, чего не успела сказать при жизни, но фразы поддержки были не тем. Потому что Фомин был не тем. Если и был кто-то, с кем сестра хотела бы попрощаться, кому хотела бы сказать что-то по-настоящему значимое — это не Олег. Это Богачев. Что ты сказала бы ему, Ри?

«Что обязательно пришла бы» — говорит она еле-слышно за шумом моего участившегося пульса.

— Она очень хотела прийти.

Богачев не комментирует. Встав с кресла, он отворачивается к окну. В напряженных плечах вытянутой в струну спине, и в этой неестественной, почти каменной неподвижности всё, что он не сказал Ри. Я ошиблась — мысли Арсения так и останутся письмами без адресата. Тишина затягивается. Глядя на него, понимаю: он борется с собой. Секунду, две, десять. А потом голос Богачева — ровный, сухой и почти безэмоциональный, возвращает нас в реальность:

— Говорят, у убийства был организатор. — Когда Арсений оборачивается, его лицо выражает исключительно деловую отстраненность, словно не похоронил он только что внутри себя нечто очень важное. — Когда вы найдете его, Алина, прошу вас, скажите мне кто он.

— Это будет непросто, — хмыкаю я, отодвинув эмоции на второй план. — Исполнитель отказывается называть имя, а сам он очень умело замел следы.

Богачев возвращается за стол, машинально, будто ничего не случилось, поправляет ручку в подставке. Взгляд карих глаз ничего не выражает, лишь челюсть сжата чуть сильнее, чем нужно.

— Я могу как угодно относиться к Семенову как к человеку, но как к профессионалу объективен: если он взялся кого-то искать — рано или поздно найдет. Порода такая — не отступится, пока не возьмет след.

Порода. Как у служебных овчарок. Семенов оценил бы метафору. Так было раньше, но какой он теперь? Не решаюсь делиться с Богачевым сомнениями, погрузившись вместо этого в воспоминания о том, как после погони по кладбищу Костя сам сравнил себя с псом, приносящим тапочки. Тот день сейчас кажется далеким и блеклым. Слишком много изменилось.

Из офиса Кристалла я ухожу лишь под вечер. На улице стемнело, а ливень превратился в мелкую морось. Ёжусь в Гелендвагене в ожидании, пока прогреется мотор и звоню Семенову, но он сбрасывает вызов, ответив коротким сообщением:

«Остаемся здесь. Завтра заеду к тяжким, встретимся у них в одиннадцать».

Костя умело отсекает все вопросы. О том, чем он был занят сегодня. Узнал ли что-нибудь? И главный: где и с кем он «остается»? Спрашивать бессмысленно, слишком уж сухой и колючий у сообщения тон. Таким отдают приказы подчиненным, он не предусматривает личного. Кажется, Костя просто винит себя за то, что сегодня, поддавшись эмоциям, примчался ко мне и в очередной раз спрятался за своей стеной.

Подняв температуру кондиционера, я откидываюсь на спинку кресла и прикрываю веки. День выдался непростой. Откровения Богачева о Ри легли на плечи тяжёлым грузом. Слишком много нового, такого, о чём она молчала при жизни. Эти знания — как осколки стекла: красивые, но острые, режущие. Перевариваю эту новую правду, понятия не имея, что с ней делать.

«Ничего, — подсказывает сестра. — Ничего не делай, Ли».

— Не получается, — шепчу я в темноту салона. — Понять не могу, как такая перемена в тебе произошла одномоментно и незаметно?

«Ты была увлечена работой, а я не хотела беспокоить понапрасну. — Произносит она. — И я обязательно сказала бы. Поэтому и хотела провести с тобой вечер, помнишь»?

— Скажи сейчас. Всё, что не успела. Про одиночество, страхи и сомнения, о которых говорила Лерке.

Кондиционер давно наполнил теплом салон, но я никак не могу согреться. Тишина давит на уши, а мысли ворочаются медленно, как в густом сиропе. Фонари расплываются в мокрых стёклах жёлтыми пятнами, и от этого город кажется нереальным, нарисованным на холсте акварелью.

«Лерка меня понимала». — Эта короткая фраза бьет, как пощечина, заставляя взорваться от неожиданной и резкой боли:

— Лучше, чем я⁈

Между нами никогда не было скандалов. Мы с сестрой не умели кричать друг на друга. Даже когда злились, говорили тихо — так, чтобы