Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

Зверев тем временем не сводил с меня глаз. И, надо отдать подхорунжему должное, оказался он достаточно сообразительным. Подался вперёд, затем тихонько спросил:

— Ваше сиятельство. Дозвольте задать вопрос не по существу.

— Задавайте.

— Я в ту ночь с лесопилки ушёл сам? — Он смотрел мне прямо в лицо. — Или как?

Вообще, конечно, можно было бы объявить на весь барак — никуда вы, милостивый государь, не убегали, вас выпустили. Дверь открыли да в спину подтолкнули. Красиво бы вышло, спору нет.

Только в таком случае выставлю его дураком. А мне такое не надо. Зверев про есаула правду рассказывал, люди ему верили. Если это доверие подорвать, сам же пострадаю.

Поэтому ответил ещё тише, чем был задан вопрос:

— А вы подумайте, господин подхорунжий. У вас, честное слово, очень хорошо получается думать.

Казак побледнел, отвёл глаза и очень медленно сделал два шага назад. Ему стало обидно, это понятно. Только обида была на себя самого. Он тут хвалился, наверное, как у князя из-под носа ушёл, а получается — просто позволили.

Я снова повернулся к остальным семёновцам. Они как раз окончательно успокоились и замолчали.

— Господа. Прежде чем продолжим, скажу ещё одну вещь, чтобы после не было недомолвок.

Обвёл взглядом барак.

— На четвёртом разъезде мои люди стреляли в ваших, а ваши в моих. Дело там было не в вас и не во мне. Дело было в японцах, которые нас с вами столкнули лбами, чтобы поглядеть, кто кого одолеет. Вы уж простите за прямоту, господа, но в эту историю вы влезли сами. А теперь спрошу. — Я выдержал паузу, многозначительную. — Вам ведь обещали оружие. Винтовки, пулемёты, патроны вагонами. Скажите, братцы, для чего? Чтобы вы разбойничьей шайкой носились по Маньчжурии и наводили смуту там, куда японцы пальцем ткнут?

Белогвардейцы молча пялились на меня, некоторые даже смутились.

— Мой батюшка был генералом, и он всегда говорил, что для военного человека честь важнее всего, — продолжил я. — А у русского офицера честь вообще в крови и на всю жизнь. У казака — тем более. Так вот, господа. Объясните мне, где тут честь? Вас как дрессированных псов собрались науськивать и засылать в самые отвратные места, чтобы раскачивать Маньчжурию. Этого ли вы хотели, когда надевали шинели и брали сабли в руки? Вы! Цвет казачества, который до сих пор остался верен империи!

Никто не ответил. Но я иного и не ожидал. Вопрос был из тех, на которые человек отвечает сам себе, наедине, без свидетелей. Тут главное, чтобы семёновцев проняло. Потому как давил я на самые больные точки. Честь, Отечество, казачья удаль.

— Есть ещё одна вещь, господа, о которой вам, полагаю, знать положено, — мой голос зазвучал чуть громче. — Около недели назад майор Хондзё передал вашему есаулу пять тысяч иен. Всё за ту же услугу — за убийство людей князя Арсеньева. Двадцать тысяч были обещаны отряду позже. Их вы, надо думать, увидите примерно тогда же, когда с вами рассчитаются в Гродеково. То есть никогда. Потому что я не собираюсь сидеть сложа руки и не позволю причинить вред своим людям. Но разговор сейчас не об этом, а о тех пяти тысячах, которые спрятаны у есаула.

Тишина в бараке изменилась. До этого момента белогвардейцы слушали чужого человека, который рассказывает про политику, про японцев и про честь. Материи, конечно, важные, но далёкие. А тут прозвучала цифра. Вполне реальная и конкретная.

Про то, что командир продался японцам, семёновцы уже поняли сами, не дураки. А кто не понял, тому подхорунжий Зверев рассказал. Фишка в том, что по нынешним временам позора в этом нет никакого. Все кому-то за что-то продаются. А вот пять тысяч иен, которые лежат в тёплой сторожке, — это совсем другой коленкор.

— Все мы, господа, умеем хорошо считать, — теперь в моём голосе звенело возмущение. — На такую сумму два месяца можно кормить весь отряд и лошадей. Причём кормить хорошо. Мясом, крупой, свежим хлебом. Можно овёс приобрести для коней. Тогда почему они мучаются там?

Я резко вскинул руку и ткнул пальцем в двери, ведущие на улицу. Семёновцы, как загипнотизированные бандерлоги, одновременно повернули головы.

— Почему ваши кони так выглядят? Почему у них рёбра торчат наружу, а сами они еле держатся? Им ведь про замыслы есаула не объяснишь. Про политические интриги не расскажешь.

Кто-то в дальнем углу поднялся с нар. Медленно, тяжело. Потом ещё один. Плосконосый, который час назад чуть не в драку кидался, выпрямился и посмотрел на урядника.

— Ефим Данилыч, — произнёс он глухо. — Это чего ж такое-то? Неужто правда пять тысяч где-то припрятаны?

Никифоров молчал. Стоял, глядя в пол, и беззвучно шевелил губами, будто пытался проверить мои подсчёты.

На самом деле сомнений в моих словах у него не возникло. Видимо, прецеденты с есаулом уже бывали. Он сейчас думал о другом. Ему предстояло сделать выбор, после которого обратной дороги не будет.

Я тоже притормозил со своими пафосными речами. Пусть решает сам. Чтобы потом не обвинили князя Арсеньева в том, что это он казаков с пути сбил.

В реальности, конечно, так и есть. Я скотским образом манипулирую этими людьми, толкаю их в нужную сторону. Но по факту приказ должен отдать урядник. Тогда всё, что последует дальше, будет выглядеть как внутренние разборки семёновцев.

Никифоров помолчал ещё секунд десять. Потом поднял голову, обвёл взглядом соратников.

— Митрич. Зубов. Пойдёте со мной, — сказал он ровно. — За господином есаулом. Кинжалы проверьте. Наганы оставить.

Я мысленно сделал отметку, что урядник вполне сообразительный малый. Вряд ли Красильников сам побежит в барак отчитываться о спрятанных деньгах. По-любому его приведут силой. В качестве аргументов кинжалы лучше всего. Тихо, быстро, очень убедительно.

Урядник развернулся и вышел. За ним последовали ещё двое. Все семёновцы теперь как зачарованные смотрели на дверь. Ждали.

Я тоже смотрел и тоже ждал. Сейчас решалось вообще всё. Дальше от меня уже ничего не зависит. Прикинул в голове, сколько сейчас времени. Часы с собой не брал, вдруг кто-нибудь заметил бы. Мне надо было попасть на территорию двора неопознанным.

Чисто теоретически Гастон уже должен быть на месте. Мы договорились, что он займет позицию к шести часам.

Прошло от силы минут пять, может, чуть больше. Потом дверь распахнулась, и есаула Красильникова втолкнули в барак.

Выглядел он паршиво. Лицо красное, бешеное, волосы взлохмачены. Бекеша