Приключения в Империи - Ольга Корлан

неизвестно где, небольшая шкатулка с драгоценностями (не потому что я любила их носить, а потому что они могли пригодиться для расчётов или подарков) и самое ценное — чёрная матовая полусфера в жёлтом ободке, переданная мне Императором. Я так и не поняла, что это такое, но дед велел никогда с ней не расставаться. Она лежала в специальном мешочке из мягкой замши, и я нащупала её через ткань — холодную, тяжёлую, слегка вибрирующую.

Я в последний раз оглядела комнату. Здесь прошли годы моей жизни — сначала детские, полные страха и унижений, потом — недолгие месяцы странной свободы, когда я была хозяйкой своей судьбы. Стены помнили мои слёзы и мои молитвы. Пол помнил мои босые ноги, когда я кралась к двери, чтобы услышать, о чём говорят взрослые. Потолок помнил мои ночные взгляды, устремлённые в никуда.

А теперь — новая глава. Я чувствовала это каждой клеткой своего тела.

— Тётушка Элиз уже встала? — спросила я, беря сумку за ручку.

— Госпожа Рикк уже час как в гостиной. Она ждёт Вас, чтобы попрощаться.

— Неужели? — я не смогла сдержать иронии. — Надо же, какая заботливая.

Я вздохнула и направилась к двери. Райана пошла следом, неся небольшой саквояж с моими учебными записями — я решила взять их с собой в Академию, чтобы освежить знания.

****

В гостиной, помимо тётушки, находился и генерал Гольян. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел в сад. За эти дни он сильно сдал — под глазами залегли глубокие тени, плечи опустились, будто под тяжестью невидимого груза. Его мундир, всегда безупречный, сегодня сидел мешковато, словно он похудел за те несколько дней, что я его не видела.

Вина за убийства Танта и Софии, пусть и совершённые под влиянием салергина, сломила его. Я видела это по тому, как он сжимал пальцы — побелевшие костяшки выдавали напряжение. По тому, как он избегал смотреть на меня. По тому, как его аура, которую я научилась чувствовать за годы обучения у деда, пульсировала тусклым серым светом — цветом боли и стыда.

— Аммелина, — тётушка Элиз поднялась с дивана и сделала шаг ко мне.

На ней было платье из тяжёлого синего бархата, расшитое серебряными нитями — благородный дорогой наряд, который она редко надевала по будням. Волосы уложены в замысловатую причёску, на шее — рубиновое колье, подаренное генералом Гольяном в день их серебряной свадьбы. Она настороженно спросила меня:

— Ты уезжаешь?

— Да, тётушка. Академия ждёт. Завтра начинаются занятия на второй ступени.

— Мы будем скучать. — Её голос звучал неестественно, с фальшивыми нотками печали.

Я не стала вглядываться в её ауру — зачем? Мы обе знали, что это ложь. Она не будет скучать. Она будет рада, что я уезжаю. С моим отъездом из её дома уходила постоянная головная боль — напоминание о том, что когда-то лорд Корлан предпочёл её сестру, а не её. Напоминание о том, что она не смогла сломить меня, как хотела.

И я тоже буду рада. Рада свободе, возможности дышать полной грудью, не оглядываясь на тётушкины интриги.

— Я буду присылать вести, — сказала я нейтрально. — Чтобы вы знали, что у меня всё хорошо.

Тётушка Элиз кивнула и села обратно на диван. Её рука легла на подлокотник, пальцы нервно теребили край кружевной салфетки.

Генерал Гольян обернулся. Его взгляд был таким тяжёлым, что я почти физически ощутила его вес. В его глазах стояла боль, которую нельзя было вылечить никакими лекарствами.

Глава 41.2

— Аммелина… — начал он, но запнулся. Его голос сел, и он прочистил горло.

Я подошла к нему. Мои шаги гулко отдавались по паркету — в гостиной воцарилась тишина, которую не нарушал даже треск камина. Я остановилась перед ним и посмотрела в его глаза. В них отражалось моё лицо — спокойное, почти безмятежное.

— Дядя Гольян, — я положила руку на его плечо. Ткань мундира была грубой под моими пальцами, а плечо — неестественно напряжённым. — Я не виню Вас. Пожалуйста, перестаньте мучить себя.

Он вздрогнул. Его рука поднялась, будто он хотел дотронуться до меня, но замерла на полпути.

— Ты добрая девочка, — тихо сказал он. — Слишком добрая для этого мира.

— Мир не становится лучше от того, что мы ожесточаемся. — Я убрала руку. — Берегите себя. И присматривайте за Элизабет. Она хоть и взрослая, но всё ещё нуждается в отце.

Генерал Гольян кивнул. Его челюсти были сжаты так сильно, что я видела, как перекатываются желваки. Он одновременно злился и чувствовал облегчение. Я видела это по его ауре, которая пульсировала неровно, как сердце раненой птицы.

— Я буду, — выдавил он наконец.

Я сделала шаг назад. Ещё один. Развернулась и направилась к выходу.

— Аммелина! — окликнула меня тётушка Элиз.

Я остановилась, но не обернулась.

— Что, тётушка?

— Будь осторожна. И… помни, что этот дом всегда открыт для тебя.

Я усмехнулась про себя. «Всегда открыт» — особенно когда за это платит Император. Но вслух сказала только:

— Прощайте.

Я вышла из дома, не оглядываясь. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в розовато-золотистые тона. Утренний воздух был свежим и чистым — не то что внутри, где пахло старыми коврами и застарелыми обидами.

Флаер ждал меня на посадочной площадке. Я забросила сумку в багажное отделение — она глухо стукнулась о металлический пол — и устроилась в кресле пилота. Мои руки привычно легли на штурвал, пальцы нащупали знакомые рычаги.

На мгновение я замерла. Посмотрела на дом, где прожила столько лет. На его тёмные окна, за которыми прятались мои страхи и мои надежды. На сад, где я пряталась от тётушкиных побоев. На качели, где когда-то качалась вместе с Элизабет, когда мы ещё были детьми и не знали, что такое ненависть.

«Свобода», — подумала я. — «Настоящая свобода».

Я нажала на рычаг, и флаер плавно поднялся в воздух.

****

Академия встретила меня привычным шумом и суетой. Первокурсники, только что поступившие, сновали по коридорам с растерянными лицами. Я смотрела на них и вспоминала себя год назад — такую же растерянную, но уже тогда полную решимости. Их форма была новенькой, без потёртостей и пятен — они ещё не знали, какие испытания ждут их впереди.

Я прошла через главный вестибюль, где висели портреты лучших выпускников прошлых лет. Среди них я заметила Тесс Чиа — её портрет теперь украшал стену рядом с другими легендами Академии. Её длинные мочки ушей были аккуратно уложены на плечи, а в глазах застыло выражение спокойной