Одиночество смелых - Роберто Савьяно

– Да брось ты…

– А эти, – подталкивает он к Нино другую ежедневную газету, – пишут, что мы хотим стать «звездами», что я хочу стать «звездой» за государственные деньги. Смотри…

Джованни разводит руками, словно обнимая задымленный кабинет, разбросанные повсюду папки, исписанные бумажки и игрушечных уточек, которые стоят там и сям.

– Ну, что касается уточек, они правы.

Некоторое время назад Джованни начал коллекционировать уточек. У него их уже несколько дюжин всех цветов и размеров, из разных материалов. Больше всего ему нравятся уточки с опущенными головами.

– Я их покупаю на свои деньги, мне их дарят…

– Да шучу я!

– А эти… – Джованни передает Нино еще одну газету, – объясняют мне, каким должен быть представитель судебной власти. Винченцо Витале в «Джорнале ди Сичилия». И это пишет магистрат, знаешь ли. Молодая надежда магистратуры.

– Ну да, ну да…

– Ну да, мать твою, Нино. Извини. Если даже коллеги – коллеги в кавычках, – если даже коллеги настроены против меня… Это конец. Мне это кажется безумием. Чистым безумием. – Он тушит окурок в пепельнице. – А тебе нет?

Нино поудобнее устраивается в кресле. Смотрит на него по-отечески.

– Джованни, Джованни… – он качает головой, – ну а чего ты ожидал?

– Достоинства. Вот чего я ожидал. Соблюдения приличий. Глянь-ка, смеется даже «Иль Джорнале» Монтанелли[65]. Вот это новости. Смотри.

Он передает ему очередную газету. Нино кладет ее поверх других в углу письменного стола.

– Все найдут над чем посмеяться, Джованни. Но поверь мне, многие делают это без злого умысла. Не думай, что они непременно нечестные или имеют своекорыстные интересы. Многие… еще не знают, что такое мафия! – смеется Нино. – Это так. Именно так. – Покачивая головой, он пролистывает пару газет, по-прежнему улыбаясь. Бросает на стол – никчемная макулатура. – Мы здесь день и ночь сидим взаперти с этими документами, а этот город… этот остров… Мы здесь выросли. К тебе и Паоло это, по правде сказать, больше, чем ко мне, относится. Я не говорю, что это невежество извинительно, но о нем нужно сказать. И знаешь, часто его нужно именно так воспринимать, и никак иначе. Очень часто именно невежеством это и называется. И неважно, кто находится в его власти. Монтанелли? Да что он знает о мафии? Что он понимает в этой проблеме? А следовательно, он ни черта не понимает, как с ней бороться.

– А Винченцо Витале? Он же магистрат.

– Ну, в этом случае, может быть… – неприятно улыбается Нино.

Он встает и маленькими шажками, очень медленно, подходит к Джованни. Дает ему легкий подзатыльник, треплет волосы. В голове Джованни проносятся образы отца, Рокко Кинничи, и ему вдруг хочется плакать, плакать, и больше ничего. Он не знает почему, или, может, причин слишком много, но ему просто хочется плакать, не сдерживая слез, плакать целый день, плакать до завтрашнего утра, не скрывая своей слабости, хочется забыться, а потом проснуться на холодном полу и чтобы рядом никого, только он один – изнуренный долгими слезами, готовый умыться и начать все с нуля. Может быть, в другом месте. В другом городе. С новым именем и новым лицом. Как Бушетта.

Нино все видит, но он слишком мудр и опытен, чтобы задавать вопросы или пытаться утешить. Он отходит к окну, смотрит на улицу.

– Своди Франческу поужинать. Свози ее в Монделло[66], поешьте спагетти с морскими ежами.

– Не сомневаюсь, это тебе Нино посоветовал. Иначе ты так и сидел бы, закрывшись в кабинете.

– Да ладно тебе!

– Но я рада.

На Франческе темный костюм и колье из кораллов и черных камней, которое подчеркивает ее светлую кожу. Перед ними полдюжины тарелок с брускеттами и закусками из морских гадов. В центре стола – только что распакованная керамическая уточка величиной с кулак.

– Послушай, я тебя прекрасно понимаю. Я бы тоже на твоем месте заперлась в кабинете. Я только хочу сказать…

– М-м-м? – мычит Джованни, рот у него набит спагетти с сардинами.

– Я только хочу сказать, что ты мог бы попытаться иначе относиться к происходящему. Такое ощущение, что судят тебя, а не мафию. Если бы тебя арестовали за международный трафик наркотиков, выражение лица у тебя было бы точно таким же.

– Ничего не получится, – говорит Джованни с набитым ртом. – Спорим?

– «Ничего не получится, ничего не получится…» – передразнивает его Франческа. – Да сколько можно. Даже Паоло говорит, что тебе нужно успокоиться. А он вложился в процесс не меньше тебя.

– Он верит в Бога.

– А ты не веришь?

– Верю! – отвечает Джованни. – Конечно, верю. Бог есть, только он злой.

– И по-твоему, Бог хочет саботировать Макси.

– Вот именно. Ты видела, что Ди Марко натворил?

– Кто?

– Ди Марко, тот тип, что участвовал в ограблении поезда.

– А, да. И что… тебе это кажется серьезным?

– Да. Сначала он решил сотрудничать, и его посадили в клетку, отделенную от остальных девятью пустыми клетками.

– Какое ужасное слово. Можешь называть их боксами, а не клетками?

– Но в зале суда их именно так и называют. В любом случае, – продолжает Джованни, – теперь он потребовал, чтобы его вернули в Уччардоне. Это однозначный сигнал: он хочет отказаться от договоренностей.

– Он только один из многих.

– Он первый из многих.

– Один из многих.

– Пеппино сказал, что у адвокатов были такие лица, будто они только что выиграли в лотерею. Вечером компания адвокатов, похоже, пошла праздновать.

– А ты не обращай на них внимания, – советует Франческа. – В мире полно трусов, но Бушетта, Конторно… они не трусы. Все что угодно плохое можно о них сказать, но трусами не назовешь. Конторно, если бы мог, убил бы их всех своими руками.

– Он вполне на такое способен.

– Мой брат спрашивает, почему мы до сих пор не поженились.

Джованни перестает жевать.

– Альфредино прекрасно знает, что я бы на тебе хоть завтра женился.

– Я не это имею в виду! – обиженно говорит Франческа. – Просто сообщаю, что он спрашивает. Ему интересно, вот и все.

– А ты что ему ответила?

– Что у нас пока нет на это времени.

– Правильно.

Джованни каждый день думает о том, чтобы сделать ей предложение. Но дело в том, что он сказал ей не всю правду, а только часть. Как он сказал ей, что сирот не рожают, так же нужно было сказать слова, которые красной лампочкой вспыхивают у него в мозгу, когда он думает, как было бы прекрасно жениться. Женятся не для того, чтобы сделать жену вдовой. Он знает, что Франческа сочтет