Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

др.-сакс. man-werod, erl-skepi, irmin-thiod и др.-англ. man-weorod, eorl-scipe, eormenðêod;

др.-сакс. eli-thioda ‘чужестранец’, ‘язычник’ и др.-англ. el-ðēod;

др.-сакс. inwid-nîð ‘вражда’ и др.-англ. inwit-nið с тем же значением;

gibod-skepi и др.-англ. ge-bod-scipe ‘учение’, ‘послание’;

mên-scaðo и др.-англ. mān-sceaða ‘вредитель’, ‘дьявол’

и т.д. Особенно показательно полное тождество сложных образований типа кенингов, ср.

‘вождь’, ‘король’: др.-сакс. bôg-gebo и др.-англ. bēah-gifa ‘дарящий кольца’;

‘рана’: др.-сакс. billes biti и др.-англ. billes bite ‘укус меча’.

Тесные связи с традициями древнеанглийской письменности подтверждаются, в частности, некоторыми графическими особенностями.

Общие черты стилистически маркированной части лексики «Heliand»-а с подобной же лексикой древнеанглийского ареала, в равной степени как и особенности графики, по-видимому, объясняются историей фульдского монастыря, где был создан памятник. Как известно, этот монастырь, ставший в IX в. своеобразным литературным центром, был основан в VIII в. группой англо-саксонских миссионеров во главе с Бонифацием. Связь с Британией сохраняется и в IX в. при его преемнике Храбане. Показательно, что второй древнесаксонский памятник – «Genesis», по языку и стилю примыкавший к «Heliand»-у, а возможно, принадлежавший тому же автору, был переведен на древне-английский; тем самым подтверждается взаимодействие саксонской и англо-саксонской культурной и языковой традиций. Что касается автора «Heliand»-а, то предположительно его родным диалектом был древнесаксонский диалект Эльбостфалии, района около Хальберштадта и Мерзебурга, по-видимому, уже в те далекие времена обнаруживавший некоторые «несаксонские» черты. В языке эпоса отразились как старые связи саксонского диалектного ареала с диалектами других племен побережья (фризы, англы, юты), предшествующие заселению Британии в V в., так и более поздние англосаксонские литературные влияния, особенно показательные для христианской лексики. Но, вместе с тем, и этому очевидно способствовало как окружение фульдского монастыря, так и включение саксов во франкское королевство, автор «Heliand»-а обогатил вариационные возможности языка эпоса, включив элементы древневерхненемецкой лексики и усилив тем самым его наддиалектную специфику. В этом отношении автор «Heliand»-а является предтечей тех поэтов XII – XIII вв., которые сознательно преодолевали ограниченность родного диалекта, сочетая заимствованные разнодиалектные элементы. Возможно, что этот второй путь становления наддиалектных форм в ранней письменности средневековой Германии отражает влияние традиции древнегерманской эпической поэзии. Характеристика наддиалектных элементов в эпической поэзии на германских языках нуждается, однако, в специальном исследовании и выходит за рамки данной статьи.

Положение наддиалектных форм принципиально меняется к XII в. в связи с упрочением единства немецкой народности и ее языка.

6

Проницаемость диалектных ареалов, максимальная генетическая общность фонетического строя, словарного состава и грамматики, общность основных тенденций развития синтаксиса и морфологии, включая словообразование, формируют единство языка народности, несмотря на характерную для феодализма бóльшую или меньшую разобщенность территориальных владений. В Германии осознание этого нового единства получило отражение в языке. Так, впервые в памятнике 1100 г. («Annolied») встречается выражение Diutsche lant для обозначения германского государства и Diutschiu liute, Diutschi man – для обозначения немецкой народности в целом в отличие от названий жителей отдельных феодальных земель, сохранявших старые наименования франков, саксов, швабов, баваров и т.д. За сто лет до этого появляется и общее название немецкого языка в его противопоставлении латыни (у Ноткера). Оно сохраняется и в последующие столетия как обозначение совокупности региональных вариантов, представленных разными типами речи – письменными и устными обработанными формами, городскими койне и так называемыми территориальными диалектами. Эти региональные варианты, получившие у поэта Гуго фон Тримберга название lantsprachen ‘языки земель’, устойчиво осознаются как частные подсистемы целого. Но при этом никакой единой наддиалектной системы в феодальной Германии не существовало.

Имевшиеся типы обработанного языка, представленного разными устными и письменными жанрами, обнаруживают непосредственную связь с отличительными признаками соответствующих диалектных ареалов: не только «Eneide» лимбуржца Генриха фон Фельдеке, но и поэзия рейнского круга в XII – XIII вв., в равной степени как и документы из Кельна или Франкфурта на Майне XIII в. совершенно четко отражают местные языковые особенности, что и отличает их язык от языка соответствующих жанров из других ареалов[330]. Чем ближе структуры двух диалектов, например баварского и алеманнского, тем меньше различия и в языке, функционирующем в высших сферах общения, и наоборот, наиболее значительны различия в языке литературы и канцелярских документов отдаленных диалектных ареалов. Эти региональные наддиалектные формы, функционирующие в художественной литературе, в философии и богословии, в деловой прозе и юридических книгах, являются областными вариантами литературного языка. Несмотря на наличие относительной устойчивости локальной традиции, отчетливо выступает отказ от местных особенностей или использование форм, заимствованных у других поэтов или из другой канцелярской традиции. Так, например, Генрих фон Фельдеке употребляет в рифме такие инодиалектные верхненемецкие формы, как

sprach ‘говорил’ – sach ‘видел’,

zage ‘робкий’ – verzagen ‘робеть’,

и наоборот, то обстоятельство, что первый стихотворный роман был связан с нижнефранкским ареалом, а черты рыцарской культуры раньше оформились на северо-западе, привело к превращению некоторых нижнефранкских диалектных элементов в инвентарь языка рыцарской поэзии, независимо от той территории, где возникло то или иное произведение:

wapen = wafen ‘оружие’,

ors = ros ‘конь’,

blide ‘радостный’,

суфф. -ken, -sei / -sche и т.д. проникают в язык поэтов юга Германии. В связи с этим характерно и использование одним и тем же поэтом диалектных вариантов

gân / gên ‘идти’,

stân / stên ‘стоять’,

nâ / nâch, ‘близко’,

begann / begunde ‘начал’ и т.д.

Обособлению от диалекта в значительной степени способствовали шаблоны-формулы, специфичные для разных типов обработанной речи. В рыцарской поэзии эти шаблоны были связаны с широким использованием заимствованной из французского языка лексики узкосословного характера (что в частности и подтверждается ее исчезновением из немецкого языка с упадком рыцарства). В деловой прозе взаимодействие разных канцелярских традиций было особенно интенсивным, чему немало способствовал и тот факт, что в одной и той же канцелярии подготавливались документы, направлявшиеся в разные районы Германии. Так, например, среди документов из Магдебурга можно выделить документы на нижненемецком канцелярском языке с незначительными верхненемецкими вкраплениями, верхненемецкие документы с немногочисленными нижненемецкими формами.

Сочетание разных диалектных вариантов в одних случаях отражает взаимодействие диалектных ареалов, в других взаимодействие чисто литературных или канцелярских трациций. Так, например, употребление у Фельдеке в рифме инодиалектных передвинутых форм ich, mich, ouch возвратного местоимения sich, а также wir ‘мы’ параллельных форм he // her, de // der обусловлено особенностями лимбургского ареала, расположенного между Брабантом и Фландрией, с одной стороны, и Кельном – с другой, чем и объяснялось смешение диалектных признаков. Точно так же сочетание юго-восточных и юго-западных признаков в языке литературы и деловой письменности Аугсбурга объяснялось самим местоположением этого города в центре