Энгельс и языкознание - Рубен Александрович Будагов

Приведенные и другие факты дают право утверждать, что фольклор и этнография осетин содержат интересный и разнообразный материал для характеристики ранних форм семейных и общественных отношений, стоящих в центре внимания Энгельса в первых главах его знаменитого труда, и полностью подтверждают его основные положения.

Несколько слов о терминах родства.

Энгельс отмечает, что система терминов родства, будучи консервативной, не соответствует часто ныне действующим у данного народа семейным отношениям, а отражает предшествующую ступень общественного развития[347]. В виде примера Энгельс приводит термины родства у ирокезов Северной Америки. У них, во времена Моргана, господствовала парная семья. Можно было бы ожидать, что термины: «отец», «мать», «сын», «дочь», «брат», «сестра» по своему значению соответствуют этой форме семьи. В действительности оказалось не так.

«Ирокез называет своими сыновьями и дочерьми не только своих собственных детей, но и детей своих братьев, а они называют его отцом…, ирокезка называет детей своих сестер, как и своих собственных детей, своими сыновьями и дочерьми, а те называют ее матерью…, дети братьев, как и дети сестер называют друг друга братьями и сестрами»[348].

Стало быть семантика таких, казалось бы вечных, категорий, как «отец», «мать», «сын», «дочь», «брат», «сестра» вовсе не остается вечной и неизменной, а меняется вместе с эволюцией общественных и семейных отношений. Значительный интерес в этом плане представляют и осетинские термины родства. М. Ковалевский и другие исследователи единодушно свидетельствуют, что у осетин основной социальной ячейкой была патриархальная семья. Но в прошлом не семья, а род был главенствующей общественной единицей, и пережитки этой стадии сохраняются еще в обычаях, обрядах, в языке, в частности в терминах родства. В результате осетинские термины родства носят двоякий характер; одни наделены, если можно так выразиться, семейной семантикой, другие родовой. Термины «отец» (fyd), «мать» (mad), «сын» (fyrt) являются семейными, т.е. применяются к внутрисемейным отношениям родства в нашем современном понимании. Иначе обстоит дело с терминами «брат», «сестра», «дочь», «дядя», «тетя», «свояк». Они и поныне являются не семейными, а родовыми, т.е. могут применяться ко всем членам рода.

Общеиндоевропейское название «брата» звучит в осетинском ærvad, в греческом φρατηρ. Но в обоих языках слово означает не «брат», а «член родового объединения». Так, для меня все члены рода Абаевых являются ærvad. Ясно, что это значение унаследовано от тех времен, когда все члены рода считались братьями. Когда же отдельная семья настолько обособилась от рода, что понадобилось особое обозначение для родного брата, в осетинском и греческом были созданы новые слова: осет. ævsymær (из æm-syvær), греч. αδελφος. Оба эти слова этимологически обозначают одно и то же: «единоутробный»[349].

Осет. xo ‘сестра’ может применяться не только к родной сестре, но ко всем женщинам «моего» рода; mady xo букв. ‘сестра матери’ – ко всем женщинам рода моей матери; xæræfyrt букв, ‘сын сестры’ – ко всем представителям того рода, который произошел от женщины моего рода; kajys ‘свояк’ – ко всем представителям рода моей жены и т.п.

Такое широкое, классификационное употребление терминов родства приоткрывает завесу над целой эпохой в развитии общества. В переводе на язык социологии оно означает, что род был первичной, а семья вторичной организацией; что древний род возник не как результат расширения кровно-родственной семьи, а наоборот, семья выделилась и обособилась из древнего рода. И действительно, в осетинском слово myggag ‘род’, ‘фамилия’ древнее, чем binontæ ‘семья’. Первое происходит от myg ‘семья, сперма’ (ср. лат. mucus ‘слизь’). Второе – от byn ‘наследуемое имущество’. Последнее очень важно, так как указывает, что обособление семьи из древнего рода было связано с развитием института частной (семейной) собственности, в полном соответствии с концепцией Энгельса.

Выше, говоря о пережитках матриархата, мы отмечали особые отношения дяди по матери к своим племянникам, более близкие, чем дяди по отцу. Язык регистрировал это различие, имея разные наименования для дяди по матери и дяди по отцу. Так обстоит дело в осетинском, персидском, таджикском, латинском и многих других языках. Тот, кто переводил бы на эти языки «Евгения Онегина», был бы в затруднении с первой же строки: «Мой дядя самых честных правил…» Какой дядя? По отцу или по матери? С другой стороны, если бы Пушкин писал не на современном русском, а, скажем, на древнерусском или украинском языке, он выразился бы более точно. Там дядя по отцу и дядя по матери различаются: первый называется стрый, второй – уй, вуй.

Когда социальные функции дяди по матери и дяди по отцу перестали существенно различаться, язык также утратил это различение, как мы это видим в современном русском или французском языке. Принцип экономии, который господствует в языке, не допускает, чтобы в нем слишком долго сохранялись такие различения, которые уже не являются общественно необходимыми.

Таковы некоторые факты и соображения, которые приходят в голову, когда перечитываешь труд Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Приведенный в статье материал является иллюстрацией того, что идеи, содержащиеся в этой работе, и сейчас, через 80 лет после ее выхода в свет, сохраняют свою жизненность и актуальность. Они помогают разобраться во многих пережиточных явлениях в быту, религии, мифологии, фольклоре, языке и дать им надлежащую историческую и социологическую интерпретацию.

С.А. Миронов.

Ф. Энгельс и изучение истории нидерландского языка

В труде Ф. Энгельса «Франкский диалект» поднимается целый ряд принципиально важных вопросов, связанных с изучением структуры и истории формирования нидерландского литературного языка и его диалектов. Эта работа, однако, не получила до сих пор должной оценки со стороны исследователей нидерландского языка, хотя значение ее для развития нидерландистики представляется нам бесспорным.

Предлагаемая статья является лишь попыткой частично восполнить этот пробел и в сжатой форме охарактеризовать роль Ф. Энгельса в постановке и раскрытии наиболее существенных проблем изучения истории нидерландского языка. Ф. Энгельс освещает в своем труде – при постоянном учете экстралингвистических факторов – целый комплекс внутриязыковых процессов и явлений, реализуемых на разных уровнях структуры нидерландского языка. Известный германист и диалектолог Т. Фрингс, оценивая деятельность Ф. Энгельса как филолога, совершенно справедливо отмечает, что в его работе

«дается меткая характеристика существенных особенностей нидерландского языка»[350].

И действительно, Ф. Энгельс опирается в своей работе не только на прекрасное знание научно-теоретических основ современной ему нидерландистики, но и на богатый опыт своих личных наблюдений над особенностями немецких, голландских и фламандских диалектов.

Большое значение для понимания сложных путей развития языка нидерландской народности на базе различных племенных диалектов