Очень приятно, Царь! Компот - Евгений Бергер

До этого он был, как расфокусированная фотография. Вроде всё есть, а смотреть не на что. И вдруг, кто-то нажал на кнопку и всё резко встало на свои места.

Кислота подняла чай, соль подняла гриб, гриб поднял рыбу.

Последней каплей стала половина чайной ложки Наташиной пасты. Ровно столько, чтобы дать цвет и последнюю глубину вкусу.

Да! Это оно… Ещё немного и мир увидит новое блюдо-чемпион. Отядзукэ «Полярная сова».

Радуйся, Тимур. При тебе творится история!

Процедив чайный бульон ещё раз, я оставил его на самом малом огне. Заливать надо горячим, но не кипящим. Кипяток убивает чайный аромат мгновенно и бесповоротно.

Шесть минут…

Глубокие пиалы я держал в тёплом шкафу для баночного кофе. Такие частенько стоят в маркетах у заправок. Да и любой ресторатор должен зарубить себе на носу, что все супы и горячие блюда нужно подавать СТРОГО в теплой посуде. К сожалению, я сам допёр до этого относительно недавно.

Вся проблема в том, что холодная посуда съедает двадцать градусов, а вместе с ней и половину замысла со вкусом.

За тем на дно отправилась гречка. Аккуратным слоем в два пальца. Ложкой я сделал в середине небольшое гнездо.

Поверх горячей гречки лёг тот самый второй кусок сала. Двадцать минут в морозилке, слайсер, и лепестки такой толщины, что сквозь них видно рисунок доски. Три лепестка внахлёст. Они начали таять сразу — края поплыли, стали стеклянными, жир пошёл вниз, в горячее зерно, и весь стол на секунду накрыло запахом деревенской печи. Конечно, Эдик предлагал мне итальянское лардо. Интересно, конечно. Однако это уже Италия. А мне надо, чтобы дегустирующие сказали «знаю», а не «интересно».

Слева от центра — горка жареной квашеной капусты. Справа — ледяное гнездо огуречной соломки, и от неё в тёплом воздухе пиалы сразу пошёл аромат укропа и смородинового листа.

В само гнездо — кусок сига кожей вверх. О, какая же она прекрасная! Прям лакированная и блестящая.

По краю — четыре шкварки. Чуть подальше от того места, куда будет литься бульон.

Сверху несколько игл свежего укропа, три зерна розового перца и щепотка обжаренной гречневой крупы, растолчённой почти в крошку.

Это был мой омаж в сторону арарэ — рисовых крекеров, которые кладут в настоящее отядзукэ, чтобы в блюде до последней ложки оставался хруст.

Бульон я разлил по маленьким стеклянным чайникам и поставил рядом с пиалами. Хочу, чтобы несмотря на русский дух, отядзукэ хотя бы в подаче остался аутентичным.

— Время! — торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: — И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Ну, что ж… Поехали!

Глава 15

— Время! — торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: — И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Естественно — зрители зашумели так, что мои барабанные перепонки взмолились, чтобы мы поскорее покинули этот ужас. Я слышал, как ребята из моей группы скандируют, что-то невнятное. А неофициальный клуб исследователей красоток — явно, что-то нецензурное…

Видел, как некогда воспитанные студенты из аристократических семей вновь превращаются в лютых футбольных фанатов, которые пришли убивать за свою любимую команду.

Однако среди всего этого шума и хаоса я смог разглядеть один очень пристальный взгляд. Слегка светящийся… Внимательный.

Волгин стоял возле одного из выходов, прижавшись плечом к стене, и скрестив руки на груди. Он выглядел невозмутимо, но взгляд выдавал любопытство.

Смотри, Первый номер! Смотри внимательно. Рано или поздно мы с тобой обязательно встретимся. И, возможно, даже здесь.

Поставив перед судьями пиалы с чайниками, я отступил на полшага:

— Представляю вашему вниманию! Новое блюдо-чемпион: отядзукэ «Полярная сова».

И на трибунах стало заметно тише. Летающие камеры, заметив, что я покинул станцию, истерично полетели ко мне.

— Эм-м… — неподалёку от судий стоял Леон Кавинский. Могу понять его удивление и недоумение, ведь издалека моё блюдо выглядело, как миска каши.

Естественно, так оно и было задумано. Но одно дело задумать, а другое — стоять возле арбитров и смотреть, как огромное количество зрителей одновременно шокированы тем, что ты принёс на финал… кашу.

— Что это? — с нескрываемым интересом спросила Мишель.

Это было понятно исключительно по блеску в глазах, ибо голос у неё был негромким, ровным и абсолютно лишённым интонации. Прямо, как автоответчик в хорошем банке. Или голосовой ассистент… Чёртовы компьютерные ублюдки! Как же я их ненавидел…

— Выглядит очень… странно. — честно призналась Марика, но при этом продолжала улыбаться.

— Отядзукэ. — повторил я.

— Название мы уже знаем. Ты сразу нам его презентовал. Но… Я уверена, что отядзукэ выглядит иначе. Расскажи, что ты там намешал? — Мишель жадно потянулась к вилке, но Майлз успел перехватить её маленькую ручку.

— Понимаете, я решил сделать отядзукэ в русском стиле. — господи… если честно, то я сейчас чувствовал себя, как тот хозяин гаража на нашем шоу, что прогорел на акциях «БергБанка»: — Гречка вместо риса, жареный сиг, сало, квашеная капуста, малосольный огурец. Бульон — рыбный, на белом грибе, с иван-чаем и ходзичей.

— Звучит… спорно. — нагло соврал Майлз. Но я-то видел, как его глаза заблестели от нетерпения попробовать.

— Заливать надо самим. Но сначала попробуйте всё сухим. До бульона. Это два разных блюда, и второе не отменяет первое.

— Вот это наглость, Господин Цареградцев! — радостно улыбнулся Раневский: — То есть, нам ещё и работать.

— Работать. Вам за это и платят, Всеволод Владимирович. — не поворачивая головы, произнёс Симонов.

Раневский усмехнулся, а часть зала засмеялась. Напряжение чуть-чуть спало.

— Начнём. — ректор вооружился вилкой.

Арбитры попробовали моё отядзукэ без бульона.

Честно говоря, это были одни из самых длинных девяноста секунд моей жизни.

Первой к дегустации приступила Марика. Она подцепила вилкой огуречную соломку. Ту самую — ледяную и звонкую, продержанную десять минут в воде со льдом.

— Ой… Холодненькая! — с детским восторгом произнесла моя любимая учительница, но тут же словила на себе серьёзный взгляд Симонова и смущённо отвернулась.

Раневский пошёл сразу к рыбе. Он подцепил кусок сига вместе с кожей, поднял на уровень глаз, посмотрел на срез против света. Там была та самая полупрозрачная перламутровая середина, которая держится ровно двадцать минут после жарки.

Усмехнувшись, Всеволод Владимирович отправил кусочек рыбы в рот.

Жевал он долго и с закрытыми глазами, что для профессора было равносильно вставанию с места.

Мишель же начала с капусты. Она поддела ложкой ровно три волокна, попробовала, положила ложку и не сказала ничего. Совсем ничего. А потом ещё и глаза закрыла… Теперь мне было не понятно — отравил