Очень приятно, Царь! Компот - Евгений Бергер

Симонов ел методично. Он попробовал каждый компонент по отдельности, в том порядке, в котором они лежали на тарелке, слева направо, как читают строку: капуста, сало, гречка, рыба, огурец, шкварка. Между компонентами он делал паузу и один раз глотнул воды. Мне рассказывали про эту манеру… Типичный гид Мишлен. Так дегустируют не еду, а работу.

А первым дрогнул Майлз.

Он ел абсолютно без выражения, длинными худыми пальцами держа вилку, как хирургический инструмент. Дошёл до шкварки. Раскусил её. И задержал вилку в воздухе на секунду дольше, чем требовалось.

— А теперь, заливайте! — скомандовал я.

И они начали аккуратно заливать гречку чаем. Я смотрел, как горячий бульон льётся из стеклянных носиков тонкой ровной струёй, как встаёт пар — сначала прозрачный, а потом густой. Как последние лепестки сала, срезанные на слайсере до толщины папиросной бумаги, окончательно исчезают, отдав жир, и оставив после себя только маслянистый блеск на поверхности. Как гречка темнеет и набухает, но остаётся зерном, а не кашей, потому что семь минут сухого прокаливания сделали своё дело. Как хрустящая кожа сига поднимается над жидкостью островом, а нижняя часть куска начинает размягчаться и отдавать в бульон свой сладковатый сок. Как жареная квашеная капуста медленно распускает кислоту, и эта кислота идёт вверх, встречается с чайным танином и не дерётся с ним.

По арене пошёл аромат….

Это было, как в сказке! Зрители сидят в амфитеатре, внизу горячий пар от пяти пиал… И по всем законам физики — никто ничего не должен почувствовать дальше третьего ряда. Но вентиляция на «Арене Звёзд» сделал своё коварное дело… Тёплый воздух с площадок поднимался к трибунам, и через двадцать секунд после того, как они залили гречу из чайников, зрители начали волноваться.

Они вытягивали шеи, поворачивать носы по ветру, втягивать носом аромат… И сглатывать набежавшую слюну.

А потом стало тихо. По-настоящему тихо.

Первой заговорила Марика, и голос у неё был… немного странный.

— Ой… — выдохнула она: — Извините…

Она быстро вытерла глаз тыльной стороной ладони, надеясь, что камеры не поймают. Но камеры поймали. Её лицо во весь экран висело над ареной, и по трибунам прошёл такой звук, какой бывает, когда огромное количество человек одновременно втягивают воздух.

— Госпожа Кольцова. — холодно произнёс Симонов: — Формулируйте!

— Я формулирую… Я сейчас… — она отложила ложку: — Это как у бабушки… Почти. Но есть, что-то неописуемо новое. Свежее… Я узнаю, но не узнаю одновременно. Как будто, нечто старое. Знакомое… Словно бабушкин ковёр, который постирали. И теперь там новые яркие оттенки.

— И это всё? — жёстко надавил ректор.

— Я ем и понимаю головой, что это ресторан. Я вижу, что тут работы часов на десять… Что каждая мелочь сделана нарочно. Что огурец нарезан так, а не иначе, потому что иначе он хрустнет один раз, а так — четыре. Я это всё вижу. — она подняла глаза: — А на вкус — как будто я пришла зимой с мороза, и мне налили суп. Просто налили, ничего не сказав. И вот я сижу… И мне тепло изнутри. Я не понимаю, как эти две вещи оказались в одной посуде.

Марика посмотрела прямо на меня:

— Дерек, это нечестно!

Раневский к тому моменту доедал третью ложку, не поднимая головы. Он, вообще, перестал изображать судью. Просто ел, наклонившись, как обычно едят в столовой на пересменке. Потом откинулся на спинку, отодвинул пиалу от себя и уставился на неё, как на шахматную доску.

— Так. — с едва заметным удивлением произнёс он: — По существу.

Зал притих.

— У вас здесь грибной глутамат. — начал Раневский, загибая пальцы: — Белый гриб, сушёный и вымоченный. Настой вы не вылили, а пустили в дело. Дальше — рыбный коллаген. И это не бульон из кубика, а варка при температуре, когда поверхность не кипит, а вздрагивает. Иначе он был бы мутный. А он у вас прозрачный! Дальше — копчёная нота. И она не от копчёности… Потому что их я бы узнал. Это палёный лук.

— До угля. — подтвердил я.

— Ага. Дальше — кислота. Их у вас две… И они разные. Одна плоская и агрессивная — это огуречный рассол. Вторая круглая и глубокая — капустная. Вы их смешали, чтобы одна дала удар, а вторая — нежно погладила по щеке и улыбнулась. Но есть ещё, что-то… Маленькая непонятная для меня нотка.

— Всё верно. Там есть соевая паста, которую мне одолжила Воронцова!

— АГА!!! ПОПАЛСЯ!!! — Раневский хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнул стакан: — Вот его-то я и искал! Он у вас там сидит… Как шпион в посольстве. Я его чую. Я знаю, что он там! А поймать не могу… Половина ложки. — он повернулся к ректору. — Виктор Аркадьевич, у нас некомпетентная ситуация!

— Слушаю.

— Я по должности обязан найти изъян. А я его не нашёл. И это меня оскорбляет, как профессионала, и как человека.

— Бывает. — пожав плечами, ответил Симонов: — Господин Кимов. А вы что скажете?

— Гречка. — спокойно произнёс Майлз, внимательно изучая тарелку.

Все повернулись к нему. Тёмный дворецкий не поднял головы и продолжал смотреть в пиалу.

— Гречка — это большой риск. — продолжил он тем же ледяным и спокойным голосом: — Она доминантна! Она перебивает всё, к чему прикасается. И особенно рыбу. Именно поэтому — её никто не ставит в чайный бульон. А у вас… Она не перебивает другие ингредиенты. Как вы этого добились?

— Как правильно подметили ранее — я прокаливал её всухую перед варкой.

— Сколько по времени? Мне нужно точно.

— Всего было примерно… тридцать попыток. Но в целом, я вывел правильное уравнение. Нужно прокаливать, пока не пойдёт запах. То есть, минут семь.

— И варили не в воде?

— В рыбном отваре. Один к полутора. Потом снял и держал под полотенцем.

— Идеально. — холодно и слегка обиженно произнёс Майлз.

Мишель ела молча всё это время. Она вообще не участвовала в разговоре, и я, честно говоря, сперва решил, что проиграл ей окончательно. Однако миниатюрная экстра доела до дна — не оставив ни зерна, ни волокна капусты, ни кусочка рыбы. Потом взяла пиалу двумя руками, как чашку, поднесла к губам и допила бульон.

По трибунам прошёл восхищённый гул. Потому что все присутствующие прекрасно знали, кто такая Мишель.

Она поставила пиалу и промокнула губы салфеткой.

— У меня вопрос. — строго произнесла она: — Сало было сырое?

— Замороженное двадцать минут. И нарезанное на слайсере. Оно тает от горячей гречки и бульона.

— Почему не лардо⁈ — в голосе Мишель послышались