Ведьмак. Последний грифон - Sila Voli

нам с тобой предстоит зайти внутрь. Там у очага сидит один очень несносный трубадур, который заждался новостей. Промоешь горло с дороги, наберешься сил, и мы сразу выдвигаемся к запруде. Начинается финальный расклад.

Внутри «Полярной звезды» за прошедший час мало что изменилось, разве что хмельных матросов у очага стало поменьше. Лютик, как и следовало ожидать, вовсе не думал сокрушаться из-за сорванной партии в гвинт. Бард уже вовсю развернул свои оксенфуртские гастроли на личном фронте. Навалившись грудью на дубовый стол, он картинно подпирал подбородок рукой и с самой слащавой, обольстительной ухмылкой вовсю флиртовал с молодой полногрудой служанкой. Девушка, восторженно краснея и теребя фартук, слушала его витиеватые комплименты про «северное сияние в её глазах» и «повисский шелк её локонов», напрочь забыв про поднос со шкварками.

Тяжелая дверь таверны снова со скрипом отворилась. По залу пронесся клуб морозного пара, и в тепло натопленной корчмы размашистым ведьмачьим шагом вошел Эксель. Он уверенно придерживал за плечо Анну, помогая бледной, уставшей с дороги девушке сориентироваться в густом табачном дыму.

Лютик, чье поэтическое зрение было натренировано на любое движение у входа, мгновенно прервал свою очередную балладу на полуслове. Его эспаньолка забавно дернулась, а франтовская шапочка с цаплиным пером едва не съехала на затылок. Бард шумно сглотнул, окинул взглядом русые локоны и бездонные голубые глаза незнакомки в окровавленном дорожном плаще, и его лицо озарилось неподдельным, искренним восторгом. О шпионской панике и сургучных печатях Редании он забыл за долю секунды.

— О, милая моя! — Лютик ласково потрепал служанку по пухлой ручке, мягко подталкивая её в сторону погреба. — Прервем наш поэтический полет на самую малость. Будь так добра, принеси нам кувшин лучшего, самого старого эля, что у вас только найдется. И неси ходко, как если бы за тобой гнался сам капитул чародеев!

Девушка хихикнула, бросила короткий испуганный взгляд на хмурого ведьмака в капюшоне и быстро упорхнула на кухню. Лютик тут же вскочил со стула, галантно пододвигая свободное кресло для Анны и вовсю сияя своей самой обворожительной улыбкой вельможи.

— Ну надо же! На Большаке холодно, но твоя спутница, Грифон, способна растопить даже ледники Ковира! — воскликнул бард, картинно прижав руку к бордовому шелковому колету и отвесив Анне изящный оксенфуртский поклон. — Позвольте представиться, прекрасная леди. Лютик. Простой виконт де Леттенхоф, скромный служитель муз, мастер свободных искусств и, к великому моему сожалению, бессменный собутыльник этого угрюмого истребителя чудовищ. С кем имею честь познакомиться? И неужели этот суровый чурбан в черном плаще действительно вытащил такую жемчужину из новиградских подвалов?

Эксель молча сел напротив, положив руки в кожаных перчатках на стол. Он слегка сдвинул капюшон назад, и его янтарные зрачки хладнокровно уставились на поэта.

— Придержи свой вокал, Лютик, — негромко, но весомо осадил его ведьмак Грифона. — Её зовут Анна. Она дочь мельника Томаша здесь, в Грозовом Ручье. И её появление означает только одно: наше время в таверне на исходе. Садись на место, маэстро. У нас осталось совсем мало времени, чтобы допить твой эль и закончить наш разговор, прежде чем мы отправимся к запруде. Нам нужно успеть к полуночи при полной луне. Только так можно снять проклятие.

Повисская полночь накрыла запруду старой водяной мельницы тяжелым, глухим саваном. Буран утих, оставив после себя пронзительный, звенящий мороз и густой, сизый туман, который тяжелыми пластами сползал с обледенелых склонов Чёрной пади, полностью скрывая русло примерзшего ручья. Огромное деревянное колесо мельницы зловеще поблескивало длинными сосульками в бледном лунном свете, напоминая ребра доисторического чудовища.

Эксель шел впереди, ведя Минерву за уздцы. Капюшон его черного плаща был спущен. Рядом, кутаясь в овчинный тулуп, ходко шагал старый мельник Томаш, чьи глаза лихорадочно блестели от подступающих слез. Позади них, крепко держась за руки, шли Анна и Лютик. Бард, напрочь растеряв свою оксенфуртскую спесь перед лицом истинной магии Большака, упрямо тащился следом из чистого, неистребимого поэтического любопытства — его пальцы судорожно сжимали чехол двенадцатиструнной лютни, а перо на шапочке испуганно подергивалось от каждого треска замерзших сосен.

У самого подножия расколотого надвое гранитного утеса, прямо перед кривой землянкой, уже яростно полыхал огромный ритуальный костер. Пламя, подпитываемое сухими корнями мандрагоры, аконитом и горькой корой старого дуба, горело неестественным, изумрудно-зеленым огнем, бросая зловещие, прыгающие тени на скалы.

Слепой Ведун сидел на коленях перед огнем, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Его бледные, затянутые мертвой пеленой глаза были устремлены прямо в полыхающее пламя, а сухие костлявые пальцы быстро перебирали тяжелую золотую цепочку фамильного кулона баронессы Изольды де Фриз. Запекшаяся шляхетская кровь на двимеритовых гранях реликвии тускло поблескивала в зеленых отсветах костра.

— Ведун слышит… Ведун чует! — затараторил старик в своем пугающем говоре от третьего лица, стоило шагам путников затихнуть у плетня. — Пришла чистая душа, пришла девка из Новиграда! Кровь грешницы уже на алтаре, духи Чёрной пади приняли плату! Выходи, Белый Волк! Выходи из теней, время шкуры на исходе!

Из густого морозного тумана на краю поляны, бесшумно переступая массивными лапами, медленно вышла монументальная белая фигура.

Белый Волколак был огромен — вдвое больше любого человека, а его загривок зловеще горбился под налитыми звериной силой мышцами. Увидев чудовище, Лютик инстинктивно охнул и отшатнулся на два шага назад, едва не выронив лютню, а старый Томаш судорожно сжал кулаки.

Но Анна не побежала. Девушка замерла, её бездонные голубые глаза расширились, а из груди вырвался тихий, надрывный плач. Она сделала шаг вперед, полностью игнорируя ведьмака и Ведуна.

— Конрад… — прошептала Анна, протягивая к монстру дрожащие руки. — Конрад, любовь моя… это я… Я вернулась…

Огромный белый зверь застыл. Его желтоватые клыки обнажились в судорожном оскале, а из полуоткрытой пасти вырвался тяжелый, вибрирующий хрип. Человеческие глаза Конрада внутри волчьей морды неотрывно, с невыносимой, разрывающей душу болью уставились на русые локоны своей возлюбленной. Оборотень медленно, со щемящей покорностью опустился перед ней на колени прямо в грязный снег, и его тяжелые звериные слезы быстро замерзали на белой шерсти.

Ведун резко вскинул окровавленный кулон баронессы над головой и с силой швырнул его прямо в центр изумрудного пламени.

— Гори, гордыня де Фриз! — неистово закричал слепой старик, и его хриплый голос сорвался на безумный визг. — Гори, материнский грех! Духи крови, забирайте плату! Очищай парня, омывай травами! Обними его, девка, сожги волчью шкуру!

Пламя качнулось, двимерит внутри костра с сухим, электрическим треском взорвался снопом фиолетовых искр. Воздух в Чёрной пади мгновенно стал вязким и тяжелым. Эксель сделал полшага вперед, его ладонь в кожаной перчатке застыла у бедра,