Маскарад - Ирена Мадир

Нужно что-то сказать. Сказать то, что остановит его и меня от чего-то непоправимого. Чего-то более непоправимого, чем его пальцы в моём влагалище или его члене в моей глотке.

Но не успеваю сделать ничего, а точнее, я не хочу ничего успеть и позволяю Призраку наклониться ниже и впиться в мои губы. Более того, я яростно отвечаю на поцелуй, толкаясь языком навстречу. Это похоже на борьбу больше, чем на ласку. Ни он, ни я вовсе не нежны, как настоящие влюблённые, мы – два непримиримых врага, которые почему-то делают то, что делают, но не отказываются от противостояния…

Хватка на моей шее усиливается, вынуждая распахивать рот шире, чтобы вдохнуть. Но тут же слабеет, а язык Призрака проникнуть глубже. Он словно хочет просочиться внутрь, его тело уже не нависает, а прижимается к моему. Я выгибаюсь, приподнимаясь на встречу, чувствуя нарастающий жар между ног.

Призрак коротко и сдавленно стонет, будто сам ненавидит себя за этот звук, его пальцы на моей шее больше не сжимают, а гладят, спускаясь по ключицам, к вырезу майки… Я дрожу под его касаниями так сильно, что верёвки снова натягиваются, расцарапывая кожу. Однако эта боль не отрезвляет, а пьянит лишь сильнее.

Из меня вырывается что-то среднее между жалобным поскуливанием и требовательным хныканьем, когда Призрак стискивает грудь и прикусывает мою нижнюю губу, позволяя ощутить солоноватый вкус во рту, одновременно с этим вжимаясь тазом в мой пах.

– Ты мерзость, – выдыхает он, оторвавшись от меня, – и низшее существо, грязь…

Призрак стягивает перчатку зубами. Это выглядит сексуальнее, чем хотелось бы… И это сводит меня с ума, особенно когда он снова трогает меня, но уже обнажённой кожей руки. Его пальцы скользят по мне, зарываясь в волосы.

Призрак наклоняется, почти касаясь моих губ, и бормочет, как мантру, которая может остановить это безумие:

– Ты скверна, – его бёдра двигаются, потираясь об меня, – болезнь… Это неправильно…

Он издаёт сдавленный звук, но снова целует на сей раз медленнее, словно сопротивляясь. Где-то под его ширинкой шевелятся ксены, я чувствую их и знаю, что они жаждут впиться в мои бёдра, которые движутся им навстречу, несмотря на верёвки, затягивающиеся на щиколотках.

Призрак отрывается от моего рта, но теперь ничего не говорит, а спускается поцелуями по моей шее и ключицам к груди. Раздаётся треск рвущейся майки, и Призрак обхватывает губами мой сосок, втягивая его в свой горячий рот. Я вскрикиваю от внезапного разряда удовольствия, пошедшего по телу, и выгибаюсь навстречу, но… Вдруг чувствую лишь прохладный воздух, который ощущается резче на влажной от слюны груди.

Призрак в ужасе отшатывается, вскакивает, едва не падая, и судорожно опускает балаклаву на место, нервно рыскает по кровати в поисках перчатки, а затем быстро накидывает на меня одеяло. Его грудь под водолазкой вздымается, как у загнанного зверя, глаза мечутся по комнате. Руки вновь в перчатках, они сжимаются в кулаки и разжимаются.

Всё произошло так быстро, что тяжело понять причинно-следственную связь. А когда осознание всё же обрушивается на меня, я готова умереть от стыда за то, что наслаждалась каждым грёбаным моментом, находясь под Призраком. Этого не должно было случиться! Минутная слабость будто вскрыла наши нарывы, то, что мы оба пытались скрыть от самих себя – нас тянет друг другу. И если в словах Призрака и есть истина, то она в том, что это неправильно.

Я должна бороться с ним, защищать Тину, а не получать удовольствие, лёжа под ним! Нет, пожалуй, в фразах Призрака гораздо больше правды – я действительно грязная, низшее существо, живущее порывами…

Слёзы наполняют глаза, но мне удаётся сдержаться, произнося очень тихо, но чётко:

– Развяжи.

К моему удивлению, он подчиняется: сначала ослабевают верёвки на ногах, а затем и на руках. Однако до того, как я даже успеваю пошевелить затёкшими конечностями, входная дверь хлопает, давая знать, что Призрак снова сделал то, что он так любит – сбежал от меня…

18. Болезнь

ПРИЗРАК

Грязь. Она повсюду. Я выпачкан с ног до головы, захлёбываюсь и тону в ней. И не потому, что кто-то насильно толкнул меня в самую скверну, а потому, что внезапно грязь начала манить с силой первобытного инстинкта.

Когда я только пробрался в квартиру Дикарки и вязал узлы на её руках, всё было отлично. Брезгливость не позволяла коснуться лишний раз тела низшего существа. Её нужно было проучить. И если она не понимала, насколько я был к ней милосерден, то стоит показать, что её может ждать… Я собирался причинить ей боль вполне реальную, вспомнив все нюансы самых мучительных и почти бесследных пыток, пока она бы наконец не признала, свою сущность и не отступила.

Но как мысли об этом сменились желанием сыграть на этом проклятом сломанном инструменте? Почему звуки стонов удовольствия Юны стали важнее, чем звуки криков боли? Куда подевалась моя злость?

А я был в ярости, когда услышал, что Трюггви нашёптывает Дикарке правду. Обычно мы со старухой неплохо ладили: она молчала о Призраке театра, я не трогал её. Но статус-кво был нарушен. Люстра стала предупреждением достаточно явным, чтобы Трюггви вспомнила, что пора прикусить язык.

Я бросаю взгляд на закрытую ночью гардеробную и прохожу мимо, оглядывая знакомые стены. Они изучены мною с детства, с тех самых пор, как мне позволили бродить здесь тихой тенью. Всё – от залов, кулуаров и фойе до подземных лабиринтов, планы которых остались теперь только у меня, картой отпечаталось в разуме.

Мои шаги беззвучны, они не тревожат ни покоя ночи, ни тем более похрапывающего охранника. Ещё несколько зим назад через внутренний двор к подвалам проходили бы гости, чтобы развлечься, потешить своё самолюбие тем, что в их распоряжении не простые шлюхи, а целые артистки. Сейчас же тут тихо. Как и должно было быть всегда…

Я тяжело вздыхаю, стягивая балаклаву, и делаю шаг вперёд, скрываясь в тайном проходе, и иду дальше, пытаясь понять, что вообще планирую теперь делать. Убить Юну я не смогу, потому что… Просто не смогу! У меня никогда не возникало с этим проблем, я пытал и убивал по приказу Рутила, а теперь Ногата. Убивал и из собственной выгоды, и для защиты. Убийства давно стали частью моей жизни, но грёбаная Дикарка…

Почему мои мысли заняты ею? Почему мне неприятно думать даже о том, чтобы причинить Юне боль? Зачем