Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

— Не утруждайтесь, — гость повернулся к ним спиной. — Убивать вас нынче нет смысла. Мертвые молчат, а мне нужны говорящие.

Воздух позади него разошелся надвое, за разрезом стояла темнота гуще ночной. Он шагнул в щель, задержался на половине шага и повернул голову.

— Передайте Кузнецову: я только начал.

Разрез сомкнулся, на двор упала тишина. Стало слышно, как потрескивают угольки на месте сада, как оседает известковая пыль. Снег шел пополам с сажей и укрывал двор серым. Пахло гарью.

Алиса добралась до кратера первой. Саша лежал на спине, глаза его были открыты и смотрели в низкое зимнее небо. Дыхание оставалось единственным, что в нем еще жило.

— Сашенька… — она положила его голову к себе на колени и вытерла грязь с лица. — Живой. Живой, и хватит с нас на сегодня.

Сергей опустился на край кратера, потому что стоять больше не мог. Пустой флакон он так и сжимал в кулаке. Каналы отзывались на каждый вздох сухим жаром, цену этому жару он знал лучше любого лекаря: то, что отрастало месяцами, выгорело за минуту.

Катя стояла посреди двора с опущенным клинком. Огонь сошел с ее волос, раны горели. Связь, заглохшая на весь бой, ожила и в кармане пропущенные вызовы. Отвечать она не спешила. Докладывать о таком у нее не поворачивался язык.

От векового поместья Есениных за вечер остались печная труба над грудой камня.

— Пап… — Саша шевельнул губами. — Я бил всем, что есть. Всем. И не достал ни разу. Я не смог.

— Знаю, — Сергей накрыл ладонь сына своей. — Его не достал бы никто. Пока.

* * *

Монголия.

Степь под Баян-Улгием.

Портал вывел меня в горы, и до Монголии пришлось добираться своим ходом. Своим ходом в нынешнем моем состоянии означало прыжки на полнеба, как своими силами, так и с помощью Болванчика. Уже через четверть часа подо мной стелилась степь, белая, плоская как блин. Мороз был сухой, колючий, воздух отдавал мерзлой травой, на сотню километров вокруг не поднималось ни одного дымка. Вдалеке паслись какие-то снегоупорные козлы.

— Романтика… До точки Павла одиннадцать километров на северо-восток, — Лора летела рядом, натянув поверх голубых волос меховую ушанку. — И напоминаю: ты обещал вернуться к ужину. У нас час пятьдесят по сахалинскому времени. Советую уложиться. Расстроенные Маша со Светой пострашнее иного божества. А если подключиться Маруся…

Спорить с этим я не рискнул. Особенно с гневом Маруси. Она обещала на ужин что-то эдакое.

Монолит показался издалека. Черный клык торчал из ровной белизны, снег вокруг лежал нетронутым, без следов, без куполов, без единого часового. Хозяин давно бросил это место.

У подножия, вплавленный в камень по грудь, висел человек.

Онегина я узнал с трудом. Менталист высох до костей, кожа обтянула череп, седые волосы свалялись сосульками, только грудь мерно поднималась под коркой инея. Веки его дрогнули, стоило мне коснуться наста недалеко от него.

— Не шумите, юноша, — голос выходил из него сухим скрипом. — Я услышал ваши мысли еще на подлете. И не обязательно было так громко думать.

Лора разворачивала передо мной схему: девять питающих жил уходили вглубь камня, рвать их полагалось строго от волосяной к корневой. Ошибешься, и монолит за секунды выпьет то немногое, что осталось в этом старике.

Я работал молча. Пальцы плавили жилу за жилой, монолит завывал, от чего ныли зубы, из трещин сочился гнилостный дух, густой и приторный. На седьмой жиле монолит задрожал, на девятой осыпался серой трухой, а Онегин упал мне на руки. Он был почти невесомый.

Труха потеряла черноту буквально на глазах. Кормушку не просто бросили, ее отключили от сети: хозяину больше не нужно цедить чужие силы. Он собрал все, что хотел. И это было совсем нехорошо.

Я уложил старика на расстеленный плащ, толкнул в него ниточку энергии, тонкую, на самой грани. Каналы у менталиста отозвались нехотя, со скрипом, но отозвались, щеки его чуть порозовели.

— Толстой. Сунь Укун, — первое, что он выговорил. Думает не о себе, а о товарищах. Благородно.

— Ищем. Павел поднял все, что летает и копает.

— Плохо ищем, раз пока не нашли, — он попробовал сесть, не сумел и отложил эту затею. Слаб он был как ребенок.

— Не двигайтесь. Сначала в лазарет.

— Сначала вареники, — Онегин прикрыл глаза. — Со сметаной. Тройную порцию. Остальное приложится.

Я поднял его вместе с плащом и направился к воронке портала. Но на полпути Лора вывела мне в ухо вызов с наивысшим приоритетом.

— Екатерина Романова, — сказала она совершенно серьезно. — Пульс двести десять.

Катю я не узнал. Она кричала и глотала слова, сквозь крик ничего нельзя было понять, кроме: поместье, Саша, кратер и…

— ОН БЫЛ ЗДЕСЬ!

— Катя, — остановил я ее. — Катя, медленно. Кто был?

— Он, — ее голос сломался и она закашлялась. — Миша, он велел передать. Он только начал.

Внутри похолодело.

Кто он, было понятно сразу. А ведь я хвастался, что вернусь к ужину. А между тем, между мной и Москвой лежали три тысячи километров. Совпадений такого калибра не бывает.

— Держись. Я уже иду.

* * *

Москва.

Пепелище на месте поместья Есениных.

Портальная комната подмосковного поместья выпустила меня в морозный вечер. И не одного, а с Валерой, который стоило мне передать Онегина в лазарет, на руки лекарей, намылился со мной в Москву. Тоже что-то почувствовал еще во дворе поместья, но так и не смог понять что именно.

Мы направились к тому, что осталось от поместья Есениных. Плутать не пришлось, над крышами города стояло зарево, а когда мы добрались до места, оно исчезло, оставив одни тлеющие угольки. От поместья, простоявшего триста лет, уцелела одна закопченная труба. Рядом были груды колотого камня и кратер посреди двора, над которым поднимался пар. Снег посерел, вокруг бродили жандармы и пожарные с потерянными лицами. Лекарская бригада сворачивалась: раненых уже переправили в госпиталь.

Катя стояла у трубы. Копоть на щеках, обгоревший рукав, неестественно прямая спина. Держалась она на одном упрямстве, порода в ней проступала сейчас яснее любого герба.

— Живы все, — Катя опередила мой вопрос. — Сашу и Сергея Александровича увезли в чеховский госпиталь. Антон с Виолеттой поехали туда же. Их мама пока командует.

Она кивнула в сторону машин, где мелькала жена Есенина. Нас она заметила, но не стала подходить — некогда.

— А ты?

— А что я? — Катя повела обгоревшим рукавом. — Вот рукав порвала. Твоя Любавка меня убьет.

Шутка вышла так себе, но я был благодарен и за такую: