Кромешник. Том 4 - Демьян Копьёв

— Что это? — прошептала Марта, вцепившись в мой локоть крепче.

— Не знаю, — ответил честно, — Но мы к нему не пойдём, обходим слева, держитесь ближе ко мне.

Однако, стоило нам сделать шаг в сторону, как из глубины колодца донёсся тихий, детский плач.

Марта вздрогнула и рванулась было вперёд, но я успел ухватить её за плечо.

— Стой! — рявкнул я, — Это морок или призрак, или ещё какая-нибудь гадость, там нет ребёнка.

— Но плач… — Ведьма растерянно посмотрела в сторону колодца.

— Не верь ничему, что видишь и слышишь, идём скорее.

Плач становился всё жалобнее, переходя в надрывный вой. Кузьма зажал уши ладошками и заскулил. Сергей стиснул зубы. Марта побледнела, ухватившись за меня сильнее. Я потянул всех за собой, обходя колодец по широкой дуге, не сводя с него глаз.

И тут из колодца полезло нечто.

Длинные, тонкие, белёсые пальцы вцепились в каменный край. Следом показалась голова, вернее, то, что ею когда-то было: вытянутый череп, обтянутый серой кожей, с провалами вместо глаз и распахнутым ртом, из которого лился тот самый плач.

— Это ещё что-то за хрень? — удивился я.

— Это… — Марта отшатнулась, прячась за мою спину, — Колодезник, дух утопленника, привязанный к воде.

Тварь выбиралась медленно, её суставы хрустели и выгибались под неестественными углами. Плач резко оборвался, сменившись утробным шипением.

— Кромешник, — просипело существо, уставившись на меня пустыми глазницами, — Пришёл на Кромку и притащил с собой живых. Вкусно.

Да что же вы все схарчить-то меня пытаетесь? Не вкусный я, и мои друзья тоже.

Я перехватил посох поудобнее. Драться на Кромке с местной нежитью то ещё удовольствие, здесь они сильнее, чем в Яви, но и выбора особого не осталось. Колодезник, уже полностью выбрался наружу и перегородил тропу и присев на корточки, будто огромная белёсая жаба. Шустрый, зараза.

— Мы просто проходили мимо, — произнёс я ровно, — Не трогай нас, и я не трону тебя.

— Здесь проходят только мёртвые, — прошипела тварь, — но я сделаю исключение, отдай мне ведьму, и я пропущу остальных.

— Пошёл ты, урод, подавиться не боишься? — рявкнула Марта.

— Смелая, вкусная, хороший обед выйдет, — колодезник высунул длинный язык и облизал им половину белёсого лица, с которого сразу же закапали слюни.

Фу, гадость.

Тварь прыгнула, неожиданно быстро для своего нескладного тела. Я успел выставить посох, и колодезник врезался в невидимый барьер, который я спешно возвёл. Раздался треск, по руке отдало болью, но защита выдержала.

И тут в дело вступил Усудец. Сергей ловко вцепился в мерзкую тварь, крепко удерживая за верхнюю конечность. Глаза Усимцева засветились потусторонним светом.

— Вижу твой грех, — глухо произнёс Сергей, голос его изменился, стал ниже и тяжелее, — Ты убивал при жизни, утопил четверых людей, двое из которых были детьми, да и после смерти… Тебе нет прощения.

Глава 24

Колодезник взвыл, отшатнулся, будто слова Усудца жгли его хуже огня. Именно этого я и ожидал от Серёги. Его дар заработал на полную силу. Приговор начал вступать в исполнение.

Тварь захрипела, забилась, завыла жутким потусторонним голосом, пытаясь вырваться из хватки Усимцева, но безуспешно. Хватило пары минут, чтобы колодезник превратился в прах, после этого и сам колодец начал таять, растворяясь в сером воздухе Кромки, будто его никогда и не было.

Я перевёл дух, опуская посох. Марта осторожно выглянула из-за моей спины, разглядывая место, где ещё секунду назад стоял колодец. Кузьма отнял ладошки от ушей и недоверчиво завертел головой.

— Молодец, Серёга, — похвалил я Усудца, — Быстро сработал.

Сергей тяжело дышал, лицо его побледнело, а на лбу выступила испарина. Глаза постепенно возвращались к обычному цвету, теряя потустороннее свечение, оставляя после себя чёрные провалы глаз. Это выглядело ещё более жутко, чем свечение, но я уже привык. Марта тоже сейчас не была похожа на человека, да и я, наверняка, производил неизгладимое впечатление. Кромка меняет тех, у кого есть дар, открывает истинную сущность и не всегда она выглядит приглядно. Странно, что оборотни и вурдалаки практически не попадают под её воздействие, кроме того, что не могут долго здесь находиться, максимум сутки-двое.

— Тяжело, — выдохнул Усудец, вытирая пот рукавом, — Каждый раз, когда выношу приговор, будто часть себя отдаю, а на Кромке это делать в несколько раз сложнее.

— Ничего, привыкнешь, — я хлопнул друга по плечу, — Идём, нам ещё топать прилично.

Мы двинулись дальше по тропе. Кривые деревья расступались, серое небо нависало над головой, а под ногами хрустела мёртвая трава.

— Хозяин, а долго ещё? — жалобно пропищал Кузьма, семеня рядом, — Ножки-то у меня коротенькие, устал я.

— Скоро, — успокоил домового. — Вон, видишь, туман впереди сгущается, там тонкое место, оттуда и выйдем в Явь.

Марта шла молча, крепко прижимая к боку сумку с ритуальными принадлежностями. Я видел, что ведьма держится из последних сил, Кромка выматывала непривычных к ней людей, высасывала энергию, давила на психику. Удивляюсь, как она так долго продержалась в прошлый раз?

— Потерпи, Марта, — подбодрил я женщину, — Осталось немного.

— Я в порядке, — процедила она сквозь зубы, хотя по лицу было видно обратное.

Наконец мы добрались до цели. Я сосредоточился, потянувшись к дару, воздух передо мной задрожал и пошёл рябью. Открыть проход обратно оказалось легче, чем на Кромку, Явь будто сама тянула нас к себе, выталкивала обратно в родной мир.

— Приготовьтесь, — предупредил я, — Сейчас будет небольшая встряска, держитесь за меня.

Серая мгла расступилась, и мы шагнули вперёд все вместе. На мгновение мир перевернулся, в ушах хлопнуло, желудок скрутило, а потом ноги коснулись твёрдой земли.

Знакомый пустырь за зданием ОАР встретил нас тёплым вечерним воздухом, запахом травы, бензина и городской пыли. После мёртвой тишины Кромки обычные звуки большого города казались оглушительными: где-то гудели машины, лаяла собака, доносилась музыка из открытого окна.

— Ох, слава богу, — выдохнул Кузьма, падая на четвереньки и целуя землю, — Дома, хозяин, то есть, в Яви! Живём!

Марта пошатнулась, и я поддержал женщину под локоть. Ведьма была бледной, но постепенно приходила в себя, её дыхание выравнивалось, а к щекам возвращался румянец.

— Спасибо, — тихо произнесла она, — Никогда