Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

пушкинские часы, увидел их юный Андрей Соколов, – и восторгу мальчика не было предела! Впоследствии к нему, после кончины в 1923-м Павла Николаевича Воронова, и перешла дорогая реликвия. Именно он, инженер Андрей Соколов, последний владелец серебряных часов, передал (шёл год 1957-й) сбережённую им реликвию в пушкинский музей на Мойке.

…Не странно ли?! Наталия Николаевна щедро раздаривала фамильные реликвии, в их числе и часы мужа, в чём её, уже в другом столетии, резко упрекали, но все те дорогие раритеты чудом вернулись в мемориальную квартиру! Ведь дарила она их друзьям и близким поэту людям, интуитивно чувствуя, что памятные вещицы не затеряются и не исчезнут бесследно.

Часы-башенка

Есть версия, что Александр Сергеевич владел каминными часами из золочёной бронзы, сработанными парижскими мастерами и увенчанными скульптурной композицией: «Самоубийство Лукреции». Не связано ли появление в доме поэта этой изящной вещицы неким образом с поэмой «Граф Нулин»? Ведь Пушкина занимал сей древний сюжет, чему свидетельством насмешливые строки о судьбе римской матроны: «Перечитывая Лукрецию, довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощёчину Тарквинию? быть может, это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принуждён был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те. <..> Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть».

Невеликое на первый взгляд преступление послужило прелюдией грозных событий: императорская династия в Риме пала. И по неким «странным сближениям», чему дивился и сам поэт, завершил он свою полную иронии поэму в день, когда в декабрьском Петербурге, на Сенатской площади встали в суровом каре гвардейские полки…

Пушкин якобы заложил часы с целомудренной Лукрецией в ломбард, да так и не сумел выкупить. Хотя это всего лишь легенда, а каминные парижские часы отсчитывают ныне время в Москве, в Пушкинском музее, что на Пречистенке.

Но вот в последней петербургской квартире поэта действительно имелись каминные часы. В их «строительстве» были задействованы чугун, золочёная бронза и медь. Являли они собой готическую башенку или же католическую каплицу с гравированным клеймом «Pons 1654». «Pons» – французская часовая фирма, а её основатель – славный парижский часовщик Пьер-Сезар Оноре Понс (Pierre-César Honoré Pons), живший в 1773–1851 годах. Многие часовщики не избежали искуса подражать стилю успешного парижанина.

При Александре I поселившийся в Петербурге Александр Герен завёл в 1805-м на Васильевском острове бронзолитейную мастерскую. По его запросу компаньон Феликс Шопен поставлял из Франции нужное оборудование, отправлял в Россию, в Северную столицу, и мастеров: чеканщиков, литейщиков, позолотчиков. Мастерская, затем она стала именоваться «Фабрикой художественной бронзы Ф. Шопена», прославилась не только своими каминными часами, но искусными канделябрами, жирандолями, чернильницами. Благодаря моде на изящную интерьерную бронзу в середине 1820-х на Большой Морской в Петербурге распахнулись двери собственного магазина Герена. Как знать, не в нём ли приобрёл Александр Сергеевич понравившиеся ему часы-башенку?

Но сам-то часовой механизм был изготовлен Пьером Понсом во Франции. Помимо фирменного клейма имелось и другое: «Paris» – Париж, о коем грезил их былой владелец и где ему так и не довелось побывать…

Каминные часы-«башенка», остановленные в час смерти Пушкина

История тех часов требует отдельного рассказа: после смерти Пушкина волею вдовы покойного они достались камердинеру поэта, у него их выкупил Фёдор Фёдорович Бухе в подарок юному племяннику Александру, страстному почитателю поэта. И сберегались им часы вплоть до последнего дня, а с 1914-го готической часовой башенкой владел уже его сын Евгений Александрович. Затем пушкинские часы, словно по цепочке, переходили от отца к сыну, от сына к внуку, – внук почитателя поэта, кому заботливый дядюшка и преподнёс сей дорогой подарок, ленинградец Борис Евгеньевич Бухе, передал реликвию, хранимую его семьёй более столетия (!), в Пушкинский Дом, сопроводив свой дар памятной запиской.

С того послевоенного 1946-го исторические часы, чудом уцелевшие в страшную ленинградскую блокаду, вновь обрели надёжное хранилище. А спустя семь лет узорчатые каминные часы, с замершими на роковой отметке стрелками, вновь «поселились» в мемориальном пушкинском кабинете. Будто тайные хранители застывшего времени.

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —Летят за днями дни, и каждый час уноситЧастичку бытия…

Говорят, можно владеть часами, но никогда – временем! Но вот для Пушкина его течение, вопреки всем законам бытия, так и не прервалось! Непостижимый тот феномен первым подметил Виссарион Белинский: «Пушкин принадлежит к вечно живущим и движущимся явлениям, не останавливающимся на той точке, на которой застала их смерть, но продолжающим развиваться в сознании общества».

И кто посмеет оспорить критика-мудреца?!

Кресла и конторки

В кабинете

«…Сам поэт сидел в уголку в покойном кресле».

Из мемуаров юного поэта Облачкина

«Пожалуйте сюда»

Сбереглись и другие пушкинские мемории, каждая из которых наделена своей особой историей.

Вернулся в кабинет квартиры на Мойке письменный стол – главное его достояние. Стол этот ещё при жизни Александра Сергеевича видел его юный гость, рискнувший показать первые поэтические опыты самому Пушкину, – оробевший отрок радушно был принят хозяином кабинета. Пятнадцатилетний поэт Облачкин надолго запомнил тот январский день, когда впервые смог лицезреть своего кумира. Цепкая память подростка с невероятной точностью запечатлела его облик, да и всю обстановку рабочего кабинета: «“Пожалуйте сюда, пожалуйте”, – звал меня Пушкин, и голос его был до того радушен и до того симпатичен, что я весь затрепетал от радости и никогда не забуду этой счастливой для меня минуты. При входе в кабинет меня обуял какой-то страх из невыразимого чувства удивления, робости и замешательства и непостижимого уважения, близкого к благоговению… Кабинет Пушкина состоял из большой узкой комнаты. Посреди стоял огромный стол простого дерева, оставлявший с двух концов место для прохода, заваленный бумагами, письменными принадлежностями и книгами, а сам поэт сидел в уголку в покойном кресле. На Пушкине был старенький, дешёвый халат, какими обыкновенно торгуют бухарцы в разноску. Вся стена была уставлена полками с книгами, а вокруг кабинета были расставлены простые плетеные стулья. Кабинет был просторный, светлый, чистый, но в нём ничего не было затейливого, замысловатого, роскошного, во всем безыскусственная простота и ничего поражающего, кроме самого хозяина, поражавшего каждого, кому посчастливилось видеть его оригинальное, арабского типа лицо, до невероятности подвижное и всегда оживленное выражением гениального ума и глубокого чувства. Я поклонился Пушкину, помнится, очень неловко, совершенно растерялся, сконфузился, хотя он обратился ко мне весьма ласково, просто, голос его был изумительно симпатичен, улыбка добродушна, глаза выражали участие…»

План последней квартиры Пушкина, начерченный Василием Жуковским. 1837 г.

Всего через три недели юный Облачкин (имя его, увы, не сохранилось) вновь посетил квартиру в доме на