Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

государственный деятель: шталмейстер двора Его Императорского Величества, министр торговли и промышленности, член Государственного совета. С должным уважением относился к нему, человеку знающему и честному, сам государь Николай II, полагая даже доверить Дмитрию Александровичу пост премьер-министра. Однако ранняя смерть в декабре 1907-го (он немногим пережил своего друга Григория Пушкина) вмиг разрушила все планы и надежды.

Со смертью главы семейства заботы о реликвиях принял на себя его сын Марк Философов. В псковской усадьбе Усадище помимо пушкинского дивана хранилось и подаренное его отцу пресс-папье, заключавшее в себе частицу одной из знаменитых сосен. После пронесшегося над Михайловским урагана Григорий Александрович изготовил для близких и друзей необычные сувениры. Каждый из них являл собою сосновый брусок с гравировкой на серебряной пластине: «Часть последней сосны, сломанной бурей 5-го июля 1895 года. Село Михайловское». И бессмертными строчками пушкинской элегии:

На границеВладений дедовских, на месте том,Где в гору подымается дорога,Изрытая дождями, три сосныСтоят – одна поодаль, две другиеДруг к дружке близко…

О них же, любимицах-соснах, не забыл помянуть Пушкин и в письме к жене из Михайловского: «…Около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая, сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу…»

Сосновые брусочки с поэтическими строфами Григорий Пушкин (не мог он не знать, что стихи те написаны отцом в сентябре 1835-го, в год его рождения!) подарил старшему брату Александру, сестре Наталии, внуку Анны Керн Юрию Шокальскому, семейной чете Философовых… Реликвия, сбережённая Марком Дмитриевичем, племянником Варвары и Григория Пушкиных, вновь вернётся в заповедное Михайловское. Но случится то много позже.

Приговор

Тревожный 1918-й, кайзеровские войска вторглись в Псковскую губернию. Мощный немецкий натиск именован был «Фаустшлагом» («Ударом кулака»): вечером 24 февраля при поддержке бронепоезда захвачена станция Псков, а на следующий день, невзирая на яростное сопротивление красногвардейцев, германские войска победным маршем вступили в город.

Над псковской усадьбой Усадище нависла реальная угроза германской оккупации. А режим, учреждённый интервентами, «отличился» массовым террором и ещё более массовыми грабежами. Тогда-то Марк Дмитриевич счёл за нужное перевезти ценности из фамильной усадьбы, и прежде всего – пушкинский диван, в тогдашний Петроград, в свою столичную квартиру.

Вскоре Марк Философов обрёл достойное для себя занятие – научного сотрудника Эрмитажа, именовавшегося до переворотного семнадцатого Императорским. Занимался изучением коллекций французского фарфора, составлял каталоги антикварного серебра, но в основном ему надлежало вести учёт, проводить экспертизу ценностей, – картин, скульптур, сервизов, – что во множестве вывозились из разорённых «дворянских гнёзд» и дворцов.

В родной ему Эрмитаж Марк Дмитриевич и передал пушкинский диван: поначалу тот находился в канцелярии славного музея, затем – в рабочем кабинете дарителя. Уцелела фотография конца 1920-х годов, запечатлевшая и сам раритетный диван, и его хранителя Философова, учёного секретаря Эрмитажа. К слову, не раз доводилось Марку Дмитриевичу быть и директором самого Эрмитажа, правда, временным.

Спальня четы Пушкиных в доме на Арбате. Историческая реконструкция. Фотография Л.А. Черкашиной. 2024 г.

Так, по капризу судьбы, пушкинский диван оказался в Зимнем дворце, неподалёку от прежнего дома на набережной Мойки. Вскоре ему предстоял новый переезд, а, точнее, возвращение в родные стены, – возрождался облик последнего пушкинского жилища. Однако передать диван в музей-квартиру судьба определит не Марку Философову, а директору Эрмитажа, известному востоковеду, академику Иосифу Орбели. Конечно же, академик Орбели знал историю скорбной реликвии, однако какими-либо доказательствами (кроме рассказа бывшего учёного секретаря музея, что диван-шлафбанк «родом» из пушкинского кабинета) не располагал. Да и в самом акте передачи из Эрмитажа в квартиру на Мойке раритет именован «диваном красного дерева с сафьяном 30-х годов XIX века». И только.

А календарь исправно отсчитывал дни 1937-го, – страна готовилась отметить столетие со дня гибели поэта. Судьба же самого хранителя дорогого раритета тоже начала свой скрупулёзный отсчёт, шёл он уже на недели и месяцы…

Марк Дмитриевич, тонкий знаток искусств, спасший немало ценностей, в будущем – достойных Эрмитажа экспонатов, признан был… «классовым врагом» и «социально опасным элементом». Увы, происхождение, а ведь он был наследником древнего дворянского рода, много тому поспособствовало.

Незадолго до печального пушкинского юбилея, в марте 1935-го, Философова внезапно уволили из Эрмитажа и выслали в тогдашний Куйбышев (ныне вновь Самару), где ему нашлось место в краеведческом музее. С января 1937-го – иное назначение: заведующий научной частью Куйбышевского художественного музея. Вроде бы, хоть и подвергся он репрессивной каре, однако щадящей по тем временам…

Но уже 19 октября (в памятный день лицея!) того же тридцать седьмого обвинён в «контрреволюционной деятельности», арестован и заключён в тюрьму. А на исходе юбилейного 1937 года, 31 декабря, «тройка» НКВД вынесла арестанту расстрельный приговор, что вскоре и был приведён к исполнению. Февральский день нового, 1938-го стал последним в жизни этого замечательного человека – Марка Дмитриевича Философова.

Сколь много видится здесь роковой символики: будто кровь мученика вновь обагрила пушкинский диван…

Экспертиза

Не иначе как дивом наших дней не назвать недавнюю сенсацию: на историческом диване явлены следы крови Пушкина! А прежде судмедэксперты, предположив, как был уложен на диван истекающий кровью поэт и зная характер его ранения, сделали с сафьяновой обивки ряд образцов-смывов. В одном из них и обнаружили микрочастицы человеческой крови!

Следующий этап судебно-биологической экспертизы: следы крови, впитавшейся в сафьян, сверили с частицами крови на чёрном жилете, том самом, что был на поэте в день роковой дуэли. И они совпали!

Оба образца второй группы крови[7] могли принадлежать лишь одному человеку – Александру Пушкину. В том комиссия судмедэкспертов и криминалистов была единогласна. Но чтобы не оставалось и тени сомнений в подлинности скорбного раритета, проведена ещё одна уникальная экспертиза.

Серебряный медальон с пушкинским локоном

Тому способствовала другая реликвия, тоже со своей грустной историей. То был локон тёмно-русых волос в серебряном медальоне, с приложенной к нему запиской Ивана Сергеевича Тургенева: «Клочок волос Пушкина был срезан при мне с головы покойника его камердинером 30-го января 1837 года, на другой день после кончины. Я заплатил камердинеру золотой. Иван Тургенев. Париж. Август 1880».

В юности Иван Тургенев, студент Санкт-Петербургского университета, благоговел пред гением своего кумира: «Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то вроде полубога. Мы действительно поклонялись ему». Всю свою долгую жизнь писатель почитал поэта Учителем, именуя Пушкина идеалом и недосягаемым для себя образцом.

После кончины Тургенева во французском Буживале давняя его любовь певица Полина Виардо, исполняя волю именитого поклонника, передала реликвию (через доверенное лицо) барону Фердинанду Врангелю. В середине 1890-х он, в прошлом военный моряк, географ, профессор Морской академии, возглавил музей Императорского Александровского лицея. На юбилейной выставке к столетию со дня рождения поэта, что прошла в Петербурге, дорогую реликвию –