Шеф с системой. Крепость - Тимофей Афаэль

— Через пять дней. Дождемся, пока созреет синее золото и двинем покорять Вольный город.

Мы сдвинули кубки. В очаге трещали дрова, а впереди нас ждала большая война, в которой пахло не только кровью, но и очень большими деньгами.

Глава 23

Панкрат добрался до Ставропигии к исходу третьего дня.

Он мог бы повернуть коня прямиком к Бобровке, где дел невпроворот. Нужно договариваться с артелями плотников, заказывать хороший лес, закладывать каменный фундамент, пока земля еще не до конца оттаяла. Сашка расписал ему всё до мелочей: палаты должны быть просторными, светлыми, с отдельными входами для тех, кто кашляет кровью, и тех, кто мается животом. Обязательна отдельная помывочная, печи с хорошей тягой и ледник для хранения отваров.

Сотник всю дорогу прикидывал в уме сметы, понимая, что повар нарисовал ему настоящую крепость, только спасать в ней будут не от мечей, а от смерти.

Дела не терпели отлагательств, но в седельной сумке Панкрата надежно покоились плетеная корзинка и плотный тубус с рецептами, а в голове назойливо крутились напутственные слова Сашки: «Передай дедушке, пусть поправляется».

«Дедушке» Илариону. Главному казначею Ставропигии, от одного имени которого бледнели самые суровые люди севера.

Панкрат криво усмехнулся в промерзшую бороду, подгоняя коня. Этот рыжий повар либо совершенно не понимал, с фигурой какого масштаба связался, либо, наоборот, понимал всё слишком хорошо. И то, и другое казалось старому сотнику одинаково безумным.

Мёртвое озеро встретило всадника пронзительным, сырым ветром. Зима сдавала позиции: ледяной панцирь уже пошел темными трещинами, ухая где-то в глубине и предвещая скорую, непролазную распутицу. Спешившись, Панкрат взял уставшего коня под уздцы и осторожно зашагал по скользкому льду к острову.

Пока он шел, мысли невольно возвращались к Слободке. Разница была разительной. Там, в бандитском когда-то районе, жизнь сейчас била ключом. Стучали топоры, пахло свежей древесиной, жареным мясом и пряностями, по улицам носились сытые пацаны. А здесь… Обитель Инквизиции вырастала из утреннего промозглого тумана как гигантский склеп. Бесформенное тёмное пятно постепенно обретало угловатые очертания высоких стен и узких бойниц. Здесь пахло только стылым камнем, ладаном и застарелым, въевшимся в стены чужим страхом.

Стража у ворот узнала его мгновенно. Молодые бойцы вытянулись в струнку, пропуская без лишних вопросов — слух о том, что легендарный старый сотник вернулся в строй, уже успел облететь весь Владычный полк.

Спустившись в нижние палаты, Панкрат привычно отметил, что здесь время словно застыло навсегда. Всё те же стёртые сапогами каменные ступени, чадящие факелы через каждые двадцать шагов. Специфический запах плавящегося воска и старого пергамента. И та же массивная дверь в самом конце коридора.

Дверь, за которой сидел человек, пожертвовавший всем ради Церкви. Панкрат служил достаточно долго, чтобы помнить обрывки страшных слухов: когда-то давно, больше сорока лет назад, у Илариона была семья, но потом пришла то ли чума, то ли резня на тракте, и от семьи остались лишь кресты, а Иларион ушел в Ставропигию, выжег в себе все привязанности и стал тем, кем стал — безжалостным счетным механизмом Господа.

Коротко постучав, сотник шагнул внутрь.

Иларион сидел за широким столом, привычно сгорбившись над кипой бумаг. За ту неполную неделю, что они не виделись, казначей ничуть не изменился — всё то же непроницаемое пергаментное лицо и сухие, изуродованные подагрой пальцы. Он выглядел уставшим, как человек, несущий на своих плечах неподъемный груз, но взгляд его оставался прежним: до жути холодным, цепким и подмечающим малейшую деталь.

— Сотник, — голос Илариона прошелестел в тишине кельи, как сухой лист. — Быстро ты обернулся. Докладывай.

Панкрат чеканным шагом прошел к столу и замер по стойке смирно, заложив руки за спину.

— Грамота вручена, владыка. Статус ктитора подтверждён официально. Отныне боярин Александр Веверин находится под полной защитой Церкви.

— Это я и без тебя знаю, — сухо отрезал старец. — Рассказывай, что там произошло на самом деле. В мельчайших подробностях.

И Панкрат начал подробный доклад. Он рассказал про Слободку, которая железной волей одного человека превращалась в сытое, процветающее государство. Про трактир с невиданной едой. Про мальчишек-курьеров с их коробами, про масштабы строящейся Ярмарки, про дерзкий союз с Винным Королем Елизаровым. Не утаил и того, что клан Соколовых встал за рыжего повара стеной.

Отдельно он доложил про столкновение с Тайным Приказом.

— Ревизор Оболенский попытался забрать его силой, — чеканил Панкрат. — Он зажал Ктитора в особняке Шуваловых. Выставил полсотни гвардейцев в оцепление. Пришлось пробивать строй конями. Храмовники обнажили клинки, княжич Соколов поджал их своими щитами снаружи. Я вошел в дом и впечатал вашу грамоту в стол прямо перед Ревизором князя.

Глаза Илариона едва заметно сузились, когда он слушал эти подробности.

— Гвардия отступила, владыка, — закончил сотник. — Храмовники остались при Ктиторе. Савва назначен за старшего. Пятнадцать лучших бойцов Полка, всё как вы и приказывали.

Иларион слушал молча. Лишь его сухие пальцы мерно постукивали по столешнице.

— Тайный Приказ, значит, — задумчиво проговорил старец. — Великий Князь лично заинтересовался нашим праведником. Оболенский отступил, но это не значит, что он отказался от намерений. Эти люди умеют ждать, а унижения они не прощают.

Иларион замолчал, пронзая Панкрата тяжелым взглядом, а затем спросил:

— Что ещё? Я же вижу, что ты пришёл не только с официальным докладом.

Панкрат молча снял с плеча дорожную сумку. Сначала извлек плотный кожаный тубус, а следом аккуратно поставил на стол небольшую корзинку, бережно перевязанную льняной тесьмой.

— Это от Ктитора. Настоятельно просил передать лично вам в руки, владыка.

Иларион удивленно приподнял седую бровь. Взяв тубус, он откупорил крышку, извлек свернутые листы и быстро пробежался глазами по строчкам.

— Рецепты, — констатировал он. — Очередные рецепты. Этот парень сыплет бесценными знаниями, как медными монетами из дырявого кошеля.

— Он просил передать их для нужд Бобровки. Сказал, что эти знания должны служить людям.

Иларион неопределенно хмыкнул, откладывая бумаги в сторону, и потянулся к корзинке. Внутри лежали две пузатые глиняные склянки, залитые воском, и сложенный вчетверо лист бумаги. На одном сосуде корявым почерком значилось «Для суставов», на втором — «Для бодрости».

Казначей сломал печать и развернул письмо.

Панкрат, затаив дыхание, наблюдал за лицом старца. Он ждал, что сейчас Иларион взорвётся гневом или прикажет высечь дерзкого наглеца, посмевшего нарушить строжайшую субординацию.

Но Иларион молчал.

Его брови удивленно поползли вверх. Затем тонкие бескровные губы дрогнули. Старец замер, уставившись на клочок бумаги немигающим