Шеф с системой. Крепость - Тимофей Афаэль

В келье повисла гнетущая тишина.

Иларион медленно опустил лист на стол. В его выцветших, обычно мертвых глазах отражалось ошеломляющее недоумение. Броня, которую он наращивал сорок лет, дала глубокую трещину.

— Он написал… — голос старого казначея прозвучал очень тихо. — Он написал: «Дедушке Илариону, чтоб колени не ныли на погоду. Береги себя, дед. С уважением, Александр».

Панкрат ошарашенно перестал дышать.

— Дедушка, — задумчиво, словно пробуя немыслимое, давно забытое слово на вкус, повторил Иларион.

Он поднял взгляд на сотника и Панкрат увидел в этом взгляде такую пронзительную, тоску, что ему самому стало не по себе.

— Сорок лет, Панкрат, — негромко произнес старец. Он говорил это в пустоту, словно пытаясь осознать произошедшее. — Я получал множество писем от людей. От князей, купцов, служителей Господа нашего. И все они видят во мне только инструмент или угрозу. Они потеют от страха, взвешивают каждый слог. Я уже забыл, каково это — получить письмо, в котором от меня ничего не требуют и меня не боятся. За сорок лет никто не спросил, болят ли у меня колени на погоду. Ни один человек не прислал мне лекарства просто так. Без выгоды.

Иларион замолчал, опустив глаза на письмо. Казалось, он сейчас провалится в это нахлынувшее чувство безвозвратной потери, размякнет, потеряет хватку, но многолетняя привычка серого кардинала взяла свое. Старец тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и его лицо начало стремительно каменеть, возвращая привычную жесткость. Он пытался загнать непрошеную теплоту обратно под панцирь.

— Дерзкий щенок, — пробормотал казначей, хотя в голосе его не было ни капли злости.

Сухие пальцы потянулись к склянке. Иларион подцепил ногтем восковую печать, открыл горлышко и недоверчиво принюхался, пряча за этим жестом свое смущение.

— Барсучий жир. Сабельник. Живица… — забормотал он, оценивая консистенцию. — Моя бабка такой варила, когда я ещё под стол пешком ходил.

Иларион зачерпнул немного густой мази и с силой втер в свои опухшие суставы левой кисти. Затем зачерпнул еще и не таясь растер под рясой больные колени.

Он перевел взгляд на тубус с рецептами. Развернул их шире, прижав края бронзовыми подсвечниками. Эмоции окончательно уступили место холодной аналитике, хотя в уголках глаз старца всё еще прятался непривычный, живой блеск.

— Это не знахарские бредни, — сухо констатировал казначей, водя пальцем по строчкам. — Подойди, Панкрат. Посмотри. Пропорции выверены до грана. Температурные режимы. Алгоритмы экстракции. Так пишут лекари западных университетов, а не простые повара. Веверины, значит. Последний из рода.

— Так точно, владыка. Соколовы за него горой стоят, свои обозы с ним отправляют. А мать у него местной знахаркой была.

— Знахаркой… — Иларион усмехнулся. — Ну-ну. Соколовы подозрительно быстро богатеют. Столичные купцы к ним так и вьются за диковинным мясом и сырами. Теперь я понимаю, чьих это рук дело.

Боль в суставах начала неохотно, но верно отступать. Лечебное тепло проникало глубоко под кожу, разгоняя застарелую, выматывающую ломоту. Иларион медленно встал. Прошелся по келье, прислушиваясь к забытому ощущению легкости в ногах. Панкрат с изумлением смотрел, как старец расправляет плечи.

— Знаешь, в чем главная странность этих записей, сотник? — негромко нарушил тишину Иларион. — Любой столичный лекарь удавился бы за рецепт мази от ожогов. Они передают эти секреты от отца к сыну, трясутся над ними, как над золотом, а этот парень расписывает всё до грана и отдает бесплатно. Бери и вари. И при этом, как ты говоришь, гребет серебро в Вольном городе лопатой, строя там торговую империю.

Казначей повернулся к сотнику. Его глаза горели опасным азартом человека, разгадавшего чужой гениальный план.

— Он не бессребреник, Панкрат. И не безумец. Он понял то, до чего наши князья не могут додуматься веками. Деньги — это металл. Сегодня они есть, завтра их отберут. А преданность народа силой не заберешь. Он продает еду, чтобы богатеть, но раздает здоровье, чтобы стать неприкасаемым. Представь, что сделает толпа бедняков в Вольном городе, если посадник или Тайный Приказ попытаются арестовать человека, который лечит их детей бесплатно? Ему даже не нужно держать свою армию — люди сами порвут любого, кто посмеет на него посягнуть.

Старец подошел к столу. Бережно свернул рецепты обратно в тубус. Затем аккуратно сложил письмо Сашки вчетверо и убрал за пазуху своей рясы, поближе к сердцу. Склянка с мазью отправилась в глубокий карман.

Снаружи, за толстыми каменными стенами скита, шумел стылый весенний ветер.

И вдруг старец широко улыбнулся. Совершенно по-человечески, и в то же время с такой бьющей через край, искрящейся жизненной силой, что Панкрату стало не по себе.

— Я не покидал этот каменный мешок семь лет, Панкрат, — по-мальчишески весело произнес Иларион. — Семь лет сидел тут сычом, потому что каждый шаг давался с болью. Оброс паутиной, забыл, как пахнет живой город.

Он хлопнул ошарашенного сотника по плечу так, что тот едва не поперхнулся.

— А ну, собирай сотню мечей Владычного полка, Панкрат! Да поживее!

Сотник вытаращил глаза.

— Владыка… куда сотню? Распутица же начинается… И вы… семь лет… Если вы появитесь в Вольном городе с полком, там же паника начнется! Посадник, Гильдия, князья — все решат, что Инквизиция начинает генеральную зачистку севера!

— Пусть решают! — Иларион весело и раскатисто рассмеялся, и этот смех эхом отскочил от древних сводов кельи. — Пусть потеют, не спят ночами и жгут документы! Это им только на пользу! Выезжаем завтра на рассвете!

Он отвернулся, энергично закладывая руки за спину.

— Я хочу своими глазами увидеть этот ваш Вольный город. Хочу посмотреть на этот чудо-трактир. — Иларион бросил на застывшего сотника лукавый, абсолютно счастливый взгляд. — И главное — к внучку в гости поеду! Должен же дед проведать, как он там устроился! Иди, Панкрат. Исполнять!

Панкрат отсалютовал, резко развернулся и вышел из кельи.

Спускаясь по винтовой лестнице в глубокие подвалы Ставропигии, где располагались казармы Владычного полка, сотник чувствовал, как по жилам растекается давно забытый боевой азарт.

Казармы встретили его суровой тишиной.

Панкрат остановился в центре длинного сводчатого зала, набрал побольше воздуха в широкую грудь и рявкнул так, что с потолка посыпалась каменная крошка:

— Полк! Общий сбор!

Движение в казармах мгновенно замерло. Десятки взглядов скрестились на старом сотнике.

— Сотня тяжелой конницы! — рубил слова Панкрат. — Полная боевая выкладка! Коней ковать на