Соткана солью - Полина Раевская

От этого пренебрежительного тона и последней фразы, в груди все сжимается, Перед мысленным взором снова на повторе мексиканочка и скользящий по ее губам палец самодовольного Красавина, и все – забрало падает. Знакомая, даже привычная боль моментально, на рефлексе трансформируется в злость, кривящую губы в ядовитой усмешке.

– А что такое? Хуйню должна глотать только я? – язвлю, задрожав от вспыхнувшей ярости и многолетней, накопленной обиды.

– Что?

– То! Не нравится? Задела твое самолюбие?

Да, меня несет. Красавин в общем-то не виноват, что мне столько лет изменяли, но он виноват в том, что я снова ощутила это горькое, мерзкое чувство собственной незначительности, неважности, когда об тебя вытирают ноги, даже не скрываясь.

– Ты гонишь щас или че, я не пойму? Ты мне, сука…

– Я тебе не сука, щенок! – толкнув его в грудь, повышаю голос, но Богдан тут же перехватывает мои руки, резко разворачивает к себе спиной и, толкнув к перилам террасы, нагибает над ними. – Что ты творишь? – задохнувшись от возмущения, вырывается у меня доведенное до точки кипения, когда он, прижавшись пахом к моей заднице, заламывает мне руки, сцепив за спиной и удерживает за шею в согнутом положении, будто арестантку.

– Я тебе говорил уже, – опаляет горячим дыханием, склонившись надо мной и прижимая всем весом к деревянным перилам, отчего меня пробивает жаром, болью и еще большей яростью. – Еще раз услышу “щенок” в таком контексте, и ты сотрешь коленочки на своем газончике под щенком! Поставить тебя раком перед твоим трусливым долбоебом?

Глава 40

Он вплетает пальцы в мои волосы и сжав, вздергивает вверх, заставляя посмотреть в сторону все еще не уехавшего и чего -то высматривающего Анри. Я же с ужасом пытаюсь представить, как наша поза и вообще все происходящее выглядит со стороны. Если бы не темнота и вьющийся по веранде плющ, наверное, ужасно и дико.

– Смотри, стоит и выжидает. Наверное, когда тебя изнасилуют или убьют, – прислонившись щекой к моей щеке, шепчет Богдан с презрительной усмешкой. – Тебя вставляют такие убогие мужички, детка? Такое ты не стыдишься показывать людям?

Этот вопрос с явной нотой уязвленности откликается во мне удивлением. Я ведь даже думать не думала, что его – этого самоуверенного, борзого мальчишку, прекрасно-осознающего, что он десять из десяти, – могут посещать такие мысли, и что он так интерпретирует мое желание не светиться.

На мгновение вспыхивает чувство вины и желание все объяснить, но Красавин крепче сжимает пальцы, и боль становиться ощутимой.

– Убери руки, мне больно! – шиплю кошкой и показательно дергаюсь, пока ребрами не проезжаюсь о край перил. Это действительно больно, и я невольно всхлипываю.

– А мне приятно? – повысив голос, парирует Красавин, но выпускает из своих стальных тисков, позволяя разогнуться. А меня такое зло берет. Развернувшись, на эмоциях, даже не вспомнив о былых ошибках, взмахиваю рукой, чтобы выплеснуть все накопившееся негодование, но сталкиваюсь с жестким блоком, от которого руку от запястья до локтя прошивает кипятком боли.

Ахнув, хватаюсь за запястье и с едва сдерживаемыми слезами начинаю баюкать.

– Блядь! – сокрушенно выдыхает Богдан и тянется к моей руке. – Дай посмотрю, сильно больно?

– Пошел ты! Уберись! – чуть ли не рычу, отталкивая его от себя.

– Я не специально, это просто по привы…

– Да-да, по привычке! А дальше что? По привычке ударишь меня? – срываюсь окончательно. Мне больно, обидно. Я унижена и чувствую себя обманутой.

– Я никогда не ударю женщину! – цедит Красавин, но меня уже несет.

– Ты только что схватил меня за волосы! – чеканю, задыхаясь от прожигающей насквозь злости и сама не понимаю, как бросаю едко. – Что, папашкин пример все-таки заразителен?

Богдан бледнеет, вскидывает ошеломленный взгляд, открывает рот, но тут же закрывает, стискивая зубы и тяжело сглатывая. Он смотрит на меня пристально, с чем-то таким жгучим, пронзительным на дне горечавковых глаз, что я не выдерживаю, отвожу свой и жалею, безумно жалею, что не смогла удержать язык, ударив по больному. И как-то враз буря в груди стихает.

Ревность эта проклятая, злость, обида – все. Все становится неважным, только его молчаливая боль и потухшие, разочарованные глаза.

И так мне делается тошно, так невыносимо от самой себя. Хочу извиниться, все рассказать, но слова комом встают в горле.

Глаза в глаза, я тону, захлебываюсь в горькой, но почти уже родной синеве, и вдруг понимаю, никто никогда на меня не смотрел так – с какой-то затаенной лаской и снисхождением к дурости: ни мать, ни отец, ни муж, ни дети. Никто, никогда! И вряд ли еще когда-нибудь посмотрит.

– Лара, ты забыла сумочку, – разрывает звенящую тишину между нами голос Анри. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Французик стоит в нескольких метрах, будто не решаясь подойти. И не поймешь, то ли выдерживает этикет, то ли боится. Правда, последовавший вопрос в миг развеивает сомнения.

– У тебя все хорошо? На всякий случай я вызвал полицию.

– Ну, надо же пудель после неудачного груминга обеспокоиться изволил. Долго же ты яйца в кучу собирал, – насмешливо бросает Красавин, отчего у Анри вытягивается лицо, и он в самом деле становится похожим на пуделя. У меня вырывается истеричный смешок, а Анри, всматриваясь в полумрак, где стоит Красавин, возмущенно тянет:

– А ты еще кто такой?

– Ее внук.

– Что? – нахмурившись, делает Анри шаг вперед.

– Долбоеб, – втягивая с шумом воздух, резюмирует Богдан по-русски.

– Веди себя нормально! – осаживаю из страха, что начнется потасовка, чем заслуживаю острый, яростный взгляд.

– Я тебе не пиздюк, чтоб ты мне здесь указывала. Скажи “спасибо”, что еще не снес твоему французику башку!

– Прекрати! У нас с ним ничего нет и не было, – признаюсь, понимая, что угроза вполне реальна, а драка – последнее, что всем тут нужно.

– Был сочный пиздеж! А я этого терпеть не могу! – выплевывает Красавин и смотрит на меня с отвращением, что задевает, провоцирует. Невыплеснутый яд стекает по глотке вниз, выжигая нутро, и я не могу молчать:

– Ну, прости, что не начала в наглую лапать его на твоих глазах, а решила хотя бы пощадить твои чувства.

– Что? Что ты несешь! – нахмурившись, пытается Красавин осознать сказанное, что доводит меня до точки кипения. Ведь он даже не понимает! Просто, мать его, считает в порядке вещей весь этот флирт и ласкушки с левыми бабами!

– Я, конечно, дико извиняюсь, – не позволяя мне разразиться очередной гневной тирадой, встревает Анри, не скрывая возмущения. – Но я не понимаю русский