Соткана солью - Полина Раевская

Богдан Красавин – тот самый единорог среди сильного пола и, глядя на него, делающего последние рывки перед оргазмом, меня накрывает от одной лишь мысли, что он сейчас кончит в меня.

Крупно задрожав, заломив брови от остроты нахлынувшего удовольствия, я распадаюсь на миллионы маленьких, захлебывающихся восторгом Ларис, меня скручивает, будто в диком припадке, я дрожу, плачу и едва не сползаю на пол, но Богдан крепче сжимает меня в своих объятиях и, глубоко толкнувшись напоследок, протяжно выдыхает оргазменный стон, зарывшись лицом мне в волосы и изливаясь внутри меня в презерватив, а я на волне нахлынувших инстинктов жалею, что не в меня без всяких преград, ибо от таких мужиков, однозначно, надо рожать.

Усмехнувшись бродящим в голове глупостям, наконец, выдыхаю и встречаюсь в зеркале с вопросительным взглядом. Хочу ответить, что это я так – о своем, но Богдан уже интерпретирует по-своему.

– Дай мне минутку и все сделаю нормально, помедленнее будем, лады? А то разогнался. Просто в тебе так охуенно, заводишь меня дико.

Он с чувством целует меня в щеку, крепко сжимая в объятиях, а я просто хлопаю ресницами, едва сдерживая желание сказать: “Милый, твое “не нормально” – лучшее, что со мной случалось в этой жизни, пощади бедную женщину, пожалуйста. Не дай ей окончательно разочароваться в двадцатилетней, спущенной в унитаз, личной жизни”.

Увы, дает. Так дает, что я срываю голос и во время очередного оргазма заливаю кровать сквиртом объемом с Байкал.

Так стыдно и неловко мне еще никогда не было. Происходящее походило на шок, срыв, лихорадку. Будто сместились полюса, и пришли в движение глубоки воды. Землетрясение. Взрыв!

Однако, разрушенная к утру под ноль, я смотрела на засыпающего Богдана, вела кончиками пальцев по его шее, касаясь изгиба челюсти, рассматривая детально его красивое лицо, и думала, что может, это все-таки не катастрофа? Не разрушительное события, а обновляющее?

В любом случае, я заслужила это – хоть раз побыть сытой, удовлетворенной, желанной, красивой, даже, если нет ни грамма уверенности в завтрашнем совместном дне и при взгляде на красоту, молодость этого мальчика все, что осталось от моего сердца, мучительно тянет в груди пониманием – это временно.

– Чем грузишься, дроля? – приоткрыв один глаз, сонно бормочет Богдан. Утомился бедненький, хотя я не лучше, но мне, по крайней мере, не нужно было кого-то профессионально отмутузить на потеху миллионной толпе.

– Что такое “дроля”? – не видя смысла рассказывать о своих очередных, сомнительных думках, спрашиваю то, что всю ночь не давало покоя.

Богдан хмыкает и, окончательно проснувшись, приподнимается на локтях.

– Не скажу пока, а то испугаешься, – парирует он с усмешкой.

Я заинтригованно приподнимаю бровь и открываю рот, чтобы-таки докопаться до истины, но Красавин меня опережает.

– Давай лучше обсудим планы на Новый год.

– А что, есть предложения?

– Есть, – звучит очередной абсолютно неинформативный ответ.

– И-и?

– Пусть будет сюрприз.

Он с загадочной улыбкой тянется ко мне и чувственно целует, шепча почти умоляюще:

– Соглашайся, Капустка, обещаю, тебе понравится.

И я не знаю, какой черт меня дергает. Голова идет кругом от хаотичных, бессвязных мыслей. Они, как каша, попробуй разбери, но все, как одна с неоновой, розовой подсветкой и четкой уверенностью: если Богдан Красавин обещает – значит, так и будет, поэтому я соглашаюсь.

Глава 43

– Все нормально? – беспокойно присматривается ко мне Богдан, пока я вдыхаю морозный воздух, замерев на последней ступеньке трапа частного джета.

Мне хочется усмехнуться, в который раз дивясь, как он умудряется читать меня, словно открытую книгу.

Нормально ли все? – тот же вопрос я задавала себе весь полет до Москвы.

Нормально ли бросить дела в самый разгар и полететь в гости к родным мужчины, с которым я кроме секса ничего не планирую? Мы с ним вообще одинаково понимаем происходящее между нами?

Еще неделю назад я была уверена, что да. Тайные, короткие свидания в забитом в край графике, сумасшедший секс, где урвем, и бесконечные смс без вопросов “где, с кем, когда”, наслаждаясь тем, что есть, не требуя ничего сверх, а теперь вот мы в Москве, едем знакомиться с бабушкой.

Для чего? Зачем?

– Затем, что я хочу встретить Новый год со своими дорогими женщинами. Мне разорваться? Не вижу причин выбирать, – было мне ответом. – В чем вообще проблема? Тебя это ни к чему не обязывает. В загс я тебя на следующий день не потащу. Чего ты опять боишься?

Резонно, но только на словах, на деле оно так не работает. В реальных отношениях: там, где один делает шаг, а второй стоит на месте – создается дистанция. Потому что, как бы Богдан сейчас не пытался играть в непринужденность, по итогу все равно будет ждать ответных действий, а я не готова, более того, не хочу и не собираюсь.

От одной мысли познакомить его с родными: детьми, матерью, знакомыми, в дрожь ужаса бросает.

Я стыжусь. Стыжусь, в первую очередь, себя. Стоит представить все эти смешки, шепотки и осуждение… Ведь каждый, да даже я сама уверена, это все ненадолго, несерьезно, исключительно плотское.

В то же время меня злят вбитые социумом установки, будто женщине стыдно хотеть молодого мужчину, тогда, как мужики могут позволить себе, кого угодно. Но у меня нет столько смелости, чтобы идти наперекор обществу, поэтому лучше на старте пресекать все эти ненужные попытки перейти на тот уровень, когда эта смелость понадобится.

Опять же на словах все правильно и последовательно, а на деле – кивнув, мол, все прекрасно, иду к ожидающему нас майбаху, а все потому что портить настроение под Новый год не хочется, да и решила же жить для себя, думать о себе, вот живу. В конце концов, Богдан мальчик взрослый: раз говорит, что ни к чему такие поездки не обязывают, значит пусть ничего и не ждет.

– Дим, ты опять это корыто притараканил, – пожав руку, первое, что бросает Красавин вышедшему навстречу напамаженному мужичонке лет тридцати.

– Богдан Юрьевич, ну Федерация бокса очень настаивала. Как откажешь? Они же не отстанут, – неловко поджав губы, разводит этот Дима руками, на что Богдан, скривившись, цедит:

– Жополизы ебаные. Лучше бы деньги в талантливых пацанов вкладывали, а не засуживали по прихоти уродов.

В этом прорывается столько личного, что теперь уже я бросаю обеспокоенный взгляд, вопросительно приподнимая бровь, но Богдан не замечает, зато Дима дает исчерпывающий ответ.

– Они очень сожалеют, Богдан Юрьевич, поэтому прошу, – он открывает перед нами двери, а