Соткана солью - Полина Раевская

лучшей из всех, кто у него был, но я – реалистка. Мой не слишком приятный опыт с Долговым вряд ли можно противопоставить умелым девочкам из моделинга, да и просто… Однако, одно то, что такая холодная, замороченная сука, как я, стоит на коленях, как минимум добавляет Красавину удовольствия на психологическом уровне. И не заставляющий себя долго ждать оргазм это только подтверждает.

Буквально через пару минут Богдан напрягается в предвкушении разрядки и почти грубо сжав мои волосы, начинает входить сам: быстро, резко, глубоко, не жалея и не скромничая. Он громко стонет, вдалбливаясь в мой рот, трахая, как нравится и хочется, и это, как ни странно, не вызывает у меня отторжения, напротив – заводит до предела, особенно, когда Красавин рывком въезжает членом, заставляя меня взять его полностью и кончает, хрипло выдыхая мат вперемешку с моим именем, пока я глотаю его семя, дурея от необъяснимого удовольствия.

Красавин на вкус горький, как и вся моя жизнь, но мне все равно нравится, мне все равно хорошо.

Стоя перед ним на коленях я, как никогда, чувствую себя женщиной: привлекательной, желанной и обладающей той самой властью, когда у мужчины просто-напросто плывут мозги, разум и он весь. Это льстит, поднимает самооценку и наполняет торжеством. Банальным, женским торжеством, которого я никогда до этого не знала. И это так… приятно.

Божечки, как же это приятно!

Глава 45

– Все-таки нужно было ехать в отель, – еле ворочая языком, резюмирую, обесиленно раскинувшись поперёк кровати. Влажная, всклоченная, залюбленная до дрожащих ног и сорванного голоса, абсолютно потерявшая всякий стыд, лежу и думаю, как вообще докатилась до жизни такой.

Видимо, пить мне ни в коем случае нельзя, по крайней мере, рядом с Красавиным, иначе пиши «пропало».

Пропала Лариса Прохода. По другому объяснить этот марафон секса, я просто не в состоянии. Мы будто сорвались с цепи после всех этих встреч украдкой. Целовались, как дикие, ласкались и с ума сходили от возможности не думать о времени, и просто наслаждаться друг другом.

Богдан брал меня снова и снова, и снова, едва давая прийти в себя. Я пыталась быть тихой: закусывала ребро ладони, наволочку, утыкалась лицом в подушку и просила Красавина закрыть мне рот, но даже зажимая его ладонью, он делал все, чтобы слышать мои неконтролируемые стоны.

Как я вообще все это позволила, чем думала и как теперь Вере Варламовной в глаза смотреть? Вопросы без ответов. Хотя Богдан заверяет, что бабуля сняла на ночь слуховой аппарат и ни черта не слышала, но мне в любом случае стыдно.

– Стыдно, кому видно, дроля, – сонно бросает Красавин затертую до дыр присказку и, притянув меня в свои объятия, выдыхает. – Спи, любому понятно, что ты прибитая морозцем капустка, даже, если тебе слегка помяли листики.

От столь закрученных сравнительных оборотов меня пробирает смех. Уткнувшись Красавину в грудь, ещё долго лежу, смотрю с улыбкой на загорающийся за окном рассвет, слушаю мерный стук сердца моего мальчика, и чувствую небывалую гармонию. Весь мир отходит на второй план: все проблемы, препоны, «если да кабы», остаётся только здесь и сейчас, и оно такое уютное, тихое, простое, как в тех моих юных грезах о любви и одном-единственном.

Стоило бы насторожиться, ибо понесло меня явно не туда, но я засыпаю.

А утром не в силах проснуться и, совсем забыв, что лучше бы после ночного представления поехать с Богданом по разным благотворительным акциям, отпускаю его одного. Только к обеду, когда приходит время выползти из комнаты, ибо мочевой пузырь уже просто не выдерживает, понимаю, какой совершила промах.

Проклятый джетлаг!

Потратив ещё час на душ, собираюсь с силами и таки выползаю на кухню, где уже вовсю кипит жизнь, судя по звукам готовки и традиционному Иван Васильевичу по телевизору. Я до последнего надеюсь на упомянутый Богданом слуховой аппарат, но весёлые искорки в глазах Веры Варламовной ни с чем не спутать.

– Как спалось? – насмешливо спрашивает она, раскатывая тесто.

Я краснею, как дура, и помявшись, все же выдавливаю:

– Извините.

– Да будет тебе, Лариса, дело молодое, я все понимаю, – отмахивается Вера Варламовна, а я не могу не возразить.

– Ну, я то уже далеко не молода.

Вера Варламовна аж замирает, вперившись в меня строгим взглядом.

– Молода и ещё как, вся жизнь впереди! – чеканит она, чуть ли не присовокупив к словам скалку. – Да и я не возраст имела в виду, а отношения. Они всегда на начальных этапах возвращают в юность.

– Вас они не… смущают? – сев за стол, задаю самый животрепещущий вопрос, сама, правда, не знаю, зачем. Ведь ответ мне известен, однако, Вера Варламовна делает удивленное лицо.

– А почему они должны меня смущать? Богдан уже состоявшийся мужчина, если его выбор делает его счастливым, то почему меня это должно не устраивать?

– Но у вас ведь были какие-то представления о его избраннице? – продолжаю стоять на своем, просто потому что как мать не могу понять ее позицию. Вон та же Лаличка куда более подходящая Красавину партия.

– Конечно, были, – отложив скалку, поднимается Вера Варламовна из-за стола и, прихрамывая, идёт мыть руки, – но им пришёл конец, когда Богдану исполнилось семнадцать. В тот год умер мой Юрочка, это был страшный удар по всем фронтам. Мы, считай остались без кормильца. Моя пенсия и Лизоньки – сущие копейки. А Богдан, как раз, начал достигать в спорте хороших результатов, нужны были деньги, но где их взять? Вот пацан и начал хвататься за любую подработку, а там уж стало и не до спорта, и не до учебы, уставал, как собака. Я хотела идти полы мыть, чтоб хоть как-то облегчить, но он не позволил. А потом смотрю, график выравнился, и деньги появились. Я, само собой, спрашивать. Он что-то как-то невнятно отвечал. В итоге же оказалось, что ещё на похоронах дедушки он получил визитку от Юрочкиной работодательницы. Дедушка наш был водителем у очень состоятельной женщины. Я тогда не сообразила, почему она в обход меня Боде какие-то предложения делала, а потом картинка стала вырисовываться, – Вера Варламовна ,тяжело вздохнув, поджала губы, а у меня внутри все похолодело от неприглядности той ситуации. – Само собой, я и возмущалась, и лезла, и была против, но что толку? – продолжает Вера Варламовна, отбросив полотенце. – Богдан уверял, что между ними ничего «такого» нет, и продолжал «работать»: в итоге, конечно же, совершил кучу ошибок, пережил трагедию, и огромный стресс, но все сделал по-своему. Сейчас, конечно, можно о многом сожалеть,