Соткана солью - Полина Раевская

Никому не интересно, хорошая ты или плохая, если ты – “разведенка с прицепом”, которая к тому же намного старше твоей дорогой деточки. Я сама мать, я знаю…

Но все равно, как дура тужу щеки, улыбаюсь лучезарно, переминаясь с ноги на ногу, пока Богдан на всех парах летит к своей бабуле и, подхатив ее на руки, кружит.

– Бодька, ты что творишь?! Меня же так инфаркт трахнет, – кричит она, хохоча.

– Ну, хоть кто-то, ба, – заявляет этот негодник, и, поставив ее обратно, протягивает костыль, которым тут же огребает.

– Паразит! Бабушке такое говорит!

– Какая ты бабушка? Смотри, какой огонь, – хохочет он, уворачиваясь от костыля.

– Бесстыдник! Совсем там в своей Америке охамел.

– Ой-ой, не кудахтай, иди поцелуемся лучше, – он притягивает ее в свои объятия и с нежной улыбкой расцеловывает в морщинистые, залитые слезами счастья щеки, отчего моя натужная смягчается и становится по-настоящему искренней, ибо по-другому на этих двоих, полных любви и заботы, невозможно смотреть.

Правда, когда бабушка с внуком разрывают объятия, и их горящие взгляды устремляются в мою сторону, я вновь застываю соляным столпом, желая провалиться сквозь землю, стоит Красавину самодовольно выдать:

– Видала, какая у меня дроля?

Глава 44

– Видала, – иронизирует бабуля, а у меня внутри все обмирает, чтобы в следующее мгновение ухнуть с огромной высоты облегчением. – Хороша. Для такого оболтуса так и вовсе. Ты бы хоть свои размахайки рядом с такой женщиной постеснялся носить.

– Ай, не бухти, – отмахивается Красавин и, подмигнув мне, протягивает руку, за которую я цепляюсь, как за спасательный круг.

– Лариса, – подойдя, представляюсь севшим от волнения голосом и с вежливой улыбкой протягиваю руку для рукопожатия, будто на переговорах. Бабуля смотрит на нее несколько секунд недоуменно, Богдан явно старается не заржать, а я краснею, как помидор. – Извините! По привычке просто…

– Да будет тебе, милая! Не волнуйся так, ты же наша, – она ласково приободряет меня с теплой, материнской улыбкой, представляется Верой Варламовной, а я с трудом дышу из-за вставшего в горле колючего, острого кома. Это “ты же наша” что-то задевает внутри, и хочется плакать. Никто никогда не принимал меня вот так, безоговорочно. Всегда только с условиями, всегда нужно было подстроиться, приладиться, извернуться немыслимым образом, а тут…

Понятно, что вежливость, но такая не наигранная, лучистая, от которой как-то разом отпускает из тисков страха и неловкости.

Вера Варламовна, приобняв меня за плечи, ведет к дому, пока Богдан загоняет машину в гараж. По дороге она рассказывает, как в семидесятых они с “Юрочкой” приобрели землю и, как совместными усилиями облагораживали ее.

– На развод не подавали? – шучу я, вспоминая наши с Долговым ремонты. Вера Варламова смеется.

– О, всякое, конечно, было, милая, но знаешь, в конечном счете, настоящая любовь так и приходит – в совместном деле. Все эти свидания, романтика киношная – это все, конечно, хорошо, но человек и его чувства проверяются только, когда рука об руку. Сразу понятно, кто из какого теста, и тогда либо влюбляешься окончательно и бесповоротно, либо разочаровываешься. Мне повезло, Юрочка был тем, в кого невозможно было не влюбиться. Настоящий мужчина в лучшем смысле этого слова, – со слезами и полной любви улыбкой делится она воспоминаниями. Я улыбаюсь в ответ и не могу не признать:

– Значит, внук весь в дедушку.

Вера Варламовна хмыкает, не скрывая гордости, и заводит меня в дом.

Застолье с селедкой под шубой, вишневой наливкой, запеченной уткой и разговорами обо всем быстро сближает, и расслабляет окончательно.

Вера Варламовна вспоминает, каким Богдан был в детстве неугомонным ребенком, рассказывает про его шалости и разные смешные истории, не забывает спросить о моей жизни, после поведать о своей: о работе в школе, о первом несчастливом и бездетном браке, о том, что после развода в сорок лет уже думала, что все – жизнь закончилась, а потом встретила Юрочку и поняла, что она только-только началась.

Ее история и вишневая наливка наполняют меня надеждой, и пьяным позитивом.

Все кажется таким простым и понятным, а мой красивый мальчик таким родным, моим и бесконечно нужным.

Сама даже не осознаю, как засматриваюсь и смелею настолько, что не стесняясь Веры Варламовной, касаюсь его щеки ладонью и погладив с ласковой, понятной только моему пьяному сознанию улыбкой, легонечко касаюсь губами его губ.

– Развезло тебя, Капустка, – насмешливо шелестит Богдан, притянув меня в свои объятия. Я устраиваюсь у него на груди, вдыхаю запах его парфюма и мурчу что-то невнятное. Богдан целует меня в висок и продолжает насмешничать.

– Бабуль, ты нам потом с собой своей настойки дай. Она у тебя какой-то чудотворный эффект оказывает на несговорчивых женщин.

Вера Варламовна смеётся и что-то весело отвечает, а я смотрю, как дверь в кухню открывается рывком и на пороге с радостной улыбкой замирает юная девчушка восточной внешности.

Правда, при виде меня улыбка мгновенно стаивает с ее миловидного лица, огромные глаза прищуриваются, обдают крепким морозцем, и я, даже будучи под шафе, сразу все-все понимаю. Девочки влюблена. Давно и сильно.

И у меня, как говорится, сто процентов понимания, ноль – осуждения. Однако, откуда-то изнутри поднимается эта знакомая до боли соперническая, желчная муть.

– Лаличка, детка, проходи, – будто специально, подливает масло в мой ревностный огонь Вера Варламовна и начинает суетиться при виде гостьи, да с таким теплом и лаской, что я сразу чувствую разницу. Вот, где “ты же наша”, а я так… сбоку-припеку.

– Баб Вер, да сидите, я просто поздороваться с Боней. И мама спрашивала, прийти ей завтра, помочь? – отзывается Лаличка звонким, робким колокольчиком, скашивая глазки в сторону "Бони", мать ее.

– Нет, золотце, мы справимся, – заверяет Вера Варламовна, а Богдан поднимается из-за стола и с улыбкой разводит руки в стороны, отчего девчонка вновь расцветает розой и мчится в раскрытые для нее объятия на всех парах.

– Привет, малёк! Совсем уже большая стала, – приобняв, добродушно похлопывает Красавин девочку, точнее девушку, явно уже не школьницу, по спине. Она же виснет на нем, наплевав на все приличия: утыкается носом в шею, чуть ли не с шумом втягивая в себя его запах и ластиться своим налитым, цветущим телом, едва не крича мне взглядом: “мой, не отдам!”.

И я бы, и рада проявить насмешливую снисходительность, но однажды уже недооценила такую соплю. Понятно, что Богдан не Долгов, но мужики в целом и общем, народ ненадежный, и даже самые лучшие могут стать “жертвами”