Соткана солью - Полина Раевская

Он почти швыряет мне мою “Леди Диор” и разворачивается, чтобы уйти. А меня в дрожь ужаса бросает, стоит представить последствия, да и просто от того, как это все некрасиво, глупо и стыдно.

Не думая ни о чем, бросаюсь следом, зовя его по имени, а позади слышу ошарашенный, едкий смешок:

– Охренеть!

А потом Красавин ушел. Точнее они оба. Я не помню, что говорила Анри, как пыталась все объяснить, успокоить. Это имело значение лишь до той поры, пока Богдан не прошел мимо нас и не направился вниз по холму. Внутри меня все сжалось, и стало нечем дышать. Я смотрела ему вслед и просто-напросто крошилась. Все во мне рвалось за ним: догнать, удержать и шептать, как молитву, чтобы не уходил, ибо знала, если каждый сейчас пойдет своей дорогой, то все…

Да что там? Я свою даже не найду. Мне некуда, не к кому, никак. Только прозябать одной, находя утешение в работе. И так страшно становится, так пусто…

Анри уезжает в непонятном настроении и настрои, но мне уже плевать. Сажусь на затоптанное крыльцо прямо в белоснежном костюме от Луи Виттон, скидываю туфли и смотрю на пустую подъездную дорожку. Глаза печет, а ком, вставший в горле еще во время ссоры только нарастает. Режет изнутри, прорываясь горячими слезами, быстро превращающимися в громкие, надсадные рыдания, отдающиеся эхом по всей округе.

Я вспоминаю наши с Богданом встречи: его шутки, комплименты, подарки, прикосновения, ласки. Его безграничное терпение, то, как он упорно, но мягко добивался меня, покорял, приручал к себе, а теперь… Что мне делать теперь без его утренних смс, без его подколов, бархатного смеха и надежных рук, без него всего такого… настолько… что кажется, будто и не бывает таких?

Как впихивать себя в рамки покинутой, заброшенной планеты? Ведь все, как Богдан и сказал однажды, уже изменилось. Одна я, как была дура, так ею и остаюсь.

Вот чего, спрашивается, сижу? Встань, догони, останови, наплюй ты на гордость свою! Столько лет ведь на неё плевала, но, видимо, в том и суть…

Мутная такая, осколочная, глупая очень, жалкая суть. Не преодолеешь ее, не сотрёшь, вылазит, когда не надо и портит все вокруг.

И вот что мне с собой сделать?

Словно в ответ раздаётся нужный до дрожи голос:

– Ну, вот что мне с тобой сделать, а?

Вскидываю взгляд, и внутри все ухает с размаху от облегчения и какой-то необъяснимой боли.

По дрожащим губам ползёт ломаная улыбка, а рыдания ещё сильнее сотрясают мое тщедушное тело.

Вернулся! Вернулся мой мальчик.

– Богдаша… – всхлипываю, протягивая ему руку. Он ее тут же нежно берет и, помогая мне встать, притягивает в свои крепкие, уже родные объятия, где меня пробивает до дрожи, до неконтролируемого воя.

– Богдаша, Бодечка, мой мальчик… – шепчу, словно в бреду, цепляясь за него, как за спасательный круг и лихорадочно покрывая поцелуями его лицо, шею, руки.

Если бы поцелуями можно было все замолить, вымолить, я бы стёрла губы.

– Шш, не плачь, дроля, не плачь, милая. Я здесь, я с тобой. Твой, только твой. Неужели ты этого не понимаешь, не видишь? – вопрошает мой красивый, Богом данный, мальчик.

– Прости, – выдавливаю сквозь надрывный плач. – Прости меня, пожалуйста! Я… просто… Я не знаю… Я просто увидела тебя с этой… и… все… Я – дура, знаю, но я просто…

– Нет, Капустка, нет. Это я – дурак, не подумал. Привык за годы в тусовке, что это ничего ни для кого не значит и… Прости! Прости меня! Я знаю, что для тебя все иначе, но дай мне шанс, дроля. Я не обижу больше, я все сделаю, чтобы ты была счастлива. Только дай его нам, поверь мне хотя бы чуточку. Я же… я дышать не могу, с ума по тебе схожу. Никого для меня не стало, только ты… Ты, ты, ты… Везде ты. Ревную тебя, как придурок, хочу неистово и не знаю, что мне сделать, чтобы растопить твой лед. Ну, что мне сделать, дроля? Я и так уже всех послал, чтобы к тебе… с тобой… Я не знаю, что еще надо. Я не принц, но если хочешь, буду! Кем угодно буду для тебя…

Я накрываю его красивый рот ладонью и качаю головой, не в силах выдавить ни звука, слишком это для меня. Он – слишком. Такой искренний, безумно красивый снаружи и нутром, сумасшедший в своей страсти, в своем стремлении, упрямый, ласковый, дурной, невероятный. И если, кем ему и быть, так только собой, потому что таких, как он загадывают у неба, о таких, как он, мечтают, в таких, как он уже давно не верят.

Я уж точно не верила, и теперь не знаю, за что он со мной случился.

Внутри под ребрами цветут буйные сады, затапливая ароматом сладкого счастья и полынной горечи от понимания, что вот он – тот самый, единственный мужчина во всем мире, который смог бы унять мою неутихающую боль и тоску по несбыточному, надо только позволить. Сделать над собой усилие и позволить.

И я делаю: целую моего мальчика с отчаянием тысяч, оставшихся на Титанике, и плачу еще сильнее. От радости, от благодарности, от разливающейся, будто радуга по надломленным небесам, легкости в душе, от того, что нашелся такой замечательный и свой, что кто-то там наверху дал мне эту возможность прочувствовать, каково это – сдаваться, не ломая себя через колено.

Глава 41

У моей капитуляции вкус соли, мятной жвачки и сигаретного дыма. Это вкусно. Безумно вкусно.

Богдан обхватывает мое лицо руками и отвечает на поцелуй. Я сосу скользнувший мне в рот язык, толкаюсь своим ему навстречу, обволакиваю, ласкаю и шмыгаю заложенным носом, пытаясь вдохнуть терпкий запах мужчины, что продрался сквозь тернии туда, куда никому не было хода: к моему ранимому, нежному, что теперь боязливо трепетало его именем. Пока еще шепотом, но уже звало, требовало его себе, если не целиком, то хотя бы физически. Ощутить кожей, дыханием, всем своим организмом, который сейчас исступленно работал, качая кровь, вырабатывая гормоны и все мои секреты, чтобы петь оду этому мужчине, повторяя одержимо: “Хочу, хочу, хочу”. Сильно и глубоко внутри, чтобы хотя бы на полчаса забыть обо всех “но” и просто принадлежать ему, зная, что это не от скуки и за неимением вариантов получше, а потому что взаимно. Чертовски,