Заповедник - Оксана Олеговна Заугольная

– Белая дева, – восторженно произнес Бануш. – Разве вы не призрак, который утаскивает людей?

– Я никогда не была призраком и девушкой из глупой легенды я тоже не была, – раздраженно ответила голова. – Но я прокляла этого охотника, который испоганил нутро мира своими убийствами. Я закляла его, что он больше никогда не сможет убить чудовище по-настоящему, не испытывая всего страха и боли. Я прокляла его руку, что она будет топором, но не сможет держать настоящий топор. Я прокляла его, что его жертвы всегда будут с ним, пока он не найдет способ обрести покой. Я прокляла его вечной жизнью. И что вы думаете?

– Начинается, – пробормотала сирена, но Солунай и Бануш не обратили никакого внимания. Они слушали.

– Он пролез сюда, в самую суть мира, где чудовища могли найти утешение и приют, и начал создавать здесь вот это здание. У него же была вечность, понимаете? А еще он привык, привык к боли и страху. Он убивал и наслаждался этими ощущениями. Ведь другие за сотни лет ему пресытились. В это место приюта попадали чудовища, но не росли сами по себе в лесу, где выживали бы только сильнейшие, а оказывались у этого человека, мне не хватает духу назвать его даже чудовищем. Он растил их, пока их внешний вид и способности не открывались наиболее удачным образом и пополнял коллекцию.

Солунай вцепилась в руку Бануша так, что он скривился, но молча терпел.

– К счастью, он почему-то решил, что должен оставаться на месте, и не покидал приюта до самого появления Александроса, – продолжала белая дева. – Ему он передал коллекцию и проклятия и обрел покой. Вот так просто! Он простил себя сам. Знаете, люди и такое иногда проделывают! Нам повезло, Александрос попал сюда не таким, как был тот. Он всего несколько лет убивал чудовищ. Тот, прежний, чье имя пусть сгниет вместе с ним, передал проклятие, но остался тут. А Александрос ушел. Его коллекция тут росла и росла – мы видели, как появляются новые диски, но на них не было голов. Он обошел проклятие по-своему. Он не добивал чудовище, довольствуясь тем, что отрубал голову, привязывая её к этому месту. И после смерти они все оказывались тут. А кто убивал их на самом деле – ему было неважно.

– Вы лжете, – неожиданно произнес Бануш. – Разве не бывало, что голова появлялась вскоре после диска?

Белые крупные словно вареные вкрутую яйца глаза повернулись на его голос.

– Ты прав, мальчик-сирена, – мягко ответила дева. – Думаю, сначала Александрос ходил с кем-то еще. Он бил своим топором, а тот другой, добивал. Но, полагаю, мало кому нравилось получать в качестве трофея безголовое тело. Александрос остался один. Потом он вернулся сюда. Сломленный, но не мертвый внутри. И приют стал таким. Он по-прежнему ждет пополнения коллекции и по-прежнему не убивает чудовищ сам.

Солунай помотала головой. Слишком много информации. Слишком! Что спросить? Сколько тогда директору лет? Зачем ему коллекция? Почему белая дева им всё рассказывает?

Но за неё всё решил Бануш.

– Он не полюбит Солу… Кето, так? – спросил он, и Солунай вспыхнула. От стыда, боли и возмущения.

– Нет, – ответил сзади директор. Он тяжело опирался на палку, но стоял. А они так увлеклись, что не слышали, как он вошел. Может, кто-то из голов видел, но промолчал. Предатели!

– Прости, Солунай. Я убил ту, которую любил. И дева права по поводу своего проклятия. Это больно и страшно. Я не смог бы привыкнуть.

– Но… – Солунай обернулась к матери за поддержкой, и та кивнула, придавая ей решимости. – Но я так хочу. И вы обещали, что всё будет по-другому!

– Я говорил, что всё будет по-другому! – торжественно произнес он. – И я не солгал. Ты свободна, Солунай.

– Что? – Солунай показалось, что она упала в бурную горную реку. И её холодно, а поток несет и бьет её о камни.

– Твоя мать просила дать возможность остаться в Заповеднике, – пояснил директор, кивая на Мерпессу. – Васса остается хозяйкой горы, она пробудет в приюте, пока не вырастет Доманег. Но все, кто может выдать себя за человека и держать в руках свою сущность, уходят отсюда. Ищут свой дом. Я не убиваю чудовищ, но и не держу их силой. Ты же можешь поселиться в башне, что над рекой. Времена неспокойные, мы не можем больше надеяться на болото. Нашему приюту нужна защита на границах.

«Нужна защита на границах, а не плохо управляемая горгона внутри», – додумала про себя Найка. Ей стало горько. Как же прав был Бануш! Лучше не будет, зря она надеялась на это. И как была права белая дева.

– Кто это был… кого вы любили? – непослушными губами спросила она, чтобы не стоять столбом, молча глотая слезы перед всеми этими головами, перед ним и перед Банушем. Одно счастье, что на ней очки! – Она здесь.

Но директор покачал головой.

– Тебе не нужно это знать, – ответил он. – Иди, Солунай. И будь свободна.

Солунай пошла. Она прошла мимо директора, ступая как деревянная кукла. Ни разу не обернулась, не попрощалась с мамой. Спустилась по лестнице. Тут её нагнал Бануш и крепко взял за руку. Рука у него была крепкая и горячая. Лучше всякий слов.

Но Бануш не был бы Банушем, если бы не открыл свой болтливый рот.

– Может и впрямь с Жылдыс начать встречаться, – пробормотал он.

Солунай смутно понимала сейчас, о чем он говорит, но ей показалось, что стоит ответить. Хоть что-то, отличное от удара по голове. Серьезно, её жизнь рушится, а он снова о себе!

– Мне кажется, Жылдыс достойна кого-то, кто её по-настоящему полюбит, – безжизненным голосом ответила она.

– Бла-бла-бла, – отозвался Бануш. – Чего тогда страдаешь по директору? Иди к Ырысу, ты ведь тоже достойна того, кто тебя любит. И я достоин. Поэтому почему бы и не Жылдыс. Ты еще можешь этого Никиту прощупать на вопрос любви. Он мутный какой-то, но, может, они городские все такие?

Но Солунай не хотела идти к Ырысу, не хотела «щупать» Никиту, что бы там не имел ввиду неугомонный Бануш. Её сердце было разбито. И она хотела покинуть приют. Благо идти ей теперь было куда.

В коридоре они столкнулись с близнецами. Очень злыми близнецами.

– Это правда, что родители хотят нас забрать? – первая спросила Жылдыс. Ырыс просто напряженно смотрел на них, будто от ответа зависела его жизнь.