Океаны зерна. Как пшеница изменила мир - Скотт Рейнольдс Нельсон

и китайским имперским облигациям и медленно выплачивали долги, взятые сельскохозяйственными империями. Обнаруженные в дальнейшем Парвусом факты, доказывающие, что УГДОИ фактически контролировало Османскую империю и целенаправленно вело ее к краху, легли в основу убежденности Розы Люксембург и Владимира Ленина в опасности империализма[489].

Самодержавная Российская империя иначе отреагировала на угрозу дешевого американского зерна. Подобно османским и китайским финансовым учреждениям, Русско-китайский банк, созданный летом 1895 г., вводил железнодорожные тарифы, грузовые и таможенные сборы в своих расширяющихся восточных владениях. Хотя технически банком управляли французские держатели облигаций в азиатских провинциях России, царь мог наложить вето на его действия, а министр финансов России Сергей Юльевич Витте следил за тем, чтобы вся переписка банка велась на русском языке. В то время как функции государства в государстве, возможно, мешали Российской и Цинской империям, агенты Русско-китайского банка преуспели в продвижении имперских интересов России. Русско-китайский банк помог заставить Японию отказаться от территории, отвоеванной у Китая в ходе Японо-китайской войны, — жизненно важного Ляодунского полуострова в Желтом море[490]. Но, как мы увидим далее, ставка России на влиятельных держателей облигаций как инструмент для продвижения своих интересов в Тихом океане не сыграла. Османская, Цинская и Российская империи стремились укрепить свои внутренние логистические пути, чтобы наладить поставки продовольствия, однако усилиями независимых налоговых структур они оказались практически разрушенными к началу Первой мировой войны. К 1914 г. эти империи рухнули окончательно.

Небольшая группа революционеров-интернационалистов и в первую очередь Парвус представляла себе центр мира иначе, чем имперские мильные камни в Риме и Стамбуле, Берлине и Париже. Обелиск в честь Парвуса установлен на маленьком островке на реке Хафель примерно в тринадцати милях к юго-западу от памятника Дёнхоффу. Монумента нет ни на одной туристической карте Германии, и все же это весьма любопытная, альтернативная и радикальная веха в самом центре мира. Обелиск стоит перед домом Парвуса, однако на табличках возле него упоминается лишь застройщик, продавший ему землю. Даже доказать, что обелиск принадлежит именно Парвусу, сложно, поскольку он уничтожил свои записи перед смертью. Как бы то ни было, обелиск имеет историческую ценность сам по себе, ведь это колонна, вывезенная из французской императорской резиденции Тюильри, которую революционеры занимали с 1789 по 1792, затем в 1830 и 1848 и, наконец, с 1870 по 1871 г., когда коммунары сожгли императорский дворец дотла. Для Парвуса эта разрушенная опора империи стала золотым мильным камнем мировой революции и символом конца великих держав Европы, питаемых зерном.

Парвус умер в сотнях футов от своей колонны в 1922 г., однако перед этим успел (больше, чем любой французский или немецкий император) перекроить карту мировых торговых узлов, портов и столиц. Едва ли он сделал это сам, однако он лучше своих современников понимал, что зависимость империи от невидимых маршрутов импорта зерна делала их слабее, чем они чванливо пытались себя преподнести. Опорные точки мира создаются не прокламациями и даже не битвами; они стоят на фундаменте, лежащем в основе дорог, ведущих к каждой империи в мире и от нее; они указывают, где находится основная пища народа и сколько времени потребуется, чтобы доставить ее солдатам и гражданам. Если не решить эту основную логистическую проблему, империя будет голодать, а если империя не способна обеспечить своих подданных продовольствием, она рано или поздно сталкивается с угрозой революции и государственного переворота.

В своей диссертации 1891 г. и статье 1895 г. «Мировой рынок и аграрный кризис» Парвус утверждал, что дешевая американская еда изменила мировые продовольственные пути, приведя Европу к кризису 1873 г. Приехав в Берлин в 1892 г., он понял, что самопровозглашенные империи отвечают на изменение продовольственных маршрутов строительством линкоров и подводных лодок. А такие аграрные империи, как Российская, Османская, Цинская и Габсбургская, не имели шансов выжить в мире, где океаны зерна текли бы из Одессы, Нью-Йорка или Сан-Франциско в любой океанский порт, где имелось золото, чтобы за него заплатить.

Глава XI. «Россия — позор Европы». 1882–1909 гг.

В период между эпохами древних империй и империализма исход войн зависел от накопленной энергии: сначала в horrea, затем в банках, потом в ассигнациях и, наконец, в облигациях. В древнем Средиземноморье мощь армии определялась производительностью внутреннего кольца империи. Зерно везли из центра к внешним границам, где находились армии и флот; и наоборот — к ядру империи, где располагались horrea — зерновые банки, сконцентрированные вокруг золотой вехи. Золотая веха была центром империи, кормившим защитников имперского города в случае осады. Когда в Италии появились капиталистические города-государства, зерно и банки разделились, причем роль зерна становилась все более абстрактной. Векселя олицетворяли зерно, находившееся в процессе доставки. Купцы покупали и продавали их, цены на векселя росли, а иногда падали за несколько недель до того, как зерно прибывало на склад. При Екатерине Великой новой валютой стали ассигнаты — своего рода ставка на успех русского оружия. Банки оставались жизненно важными для империй, выпущенные ими билеты обращались в городах, их обещания представляли собой энергию, которая, словно зерна пшеницы, была заперта в портах и трюмах кораблей. Во второй половине XIX в. выращивание пшеницы и государственная экспансия тесно переплелись в той части мира, которая окружала Европу и поставляла зерно. В России сбор урожая сопровождался голодом и беспорядками.

После того как в 1850-х гг. по всему миру стало циркулировать дешевое продовольствие, а в 1860-х гг. было отменено крепостное право, два российских министра финансов разработали новые способы кредитования для посадки и сбора урожая российского зерна. Земледельцы в крупных поместьях все чаще использовали пахотную технику, чтобы засеять российскую степь пшеницей, которую затем будет жать целая армия крестьян. Этим производителям зерна требовались кредиты, которые им охотно выдавали в рамках схемы, напоминающей американскую линейную систему кредитования, связывающую линейных агентов, элеваторы, железные дороги, банки и зерновых брокеров. Независимые агенты, которых на юге России называли скупщиками, предлагали мелким фермерам кредит под залог будущего урожая. Для фермеров, выращивавших зерно в самых больших поместьях, кредит под будущие продажи предоставляли городские агенты крупнейших зерноторговых фирм. К 1880-м гг. эта линейная система предоставила России необходимые для экспансии средства и удешевила стоимость доставки зерна к морю.

Примерно в 1881 г. российское министерство финансов попыталось улучшить и взять под свой контроль эту линейную систему. Оно выдавало кредиты фермерам, жившим поблизости от железнодорожных узлов, продавало железнодорожные и имперские облигации на международных рынках и использовало чрезвычайно творческий подход к бухгалтерскому учету, чтобы придать всему этому естественный вид. Огромные объемы производства пшеницы укрепили позиции России на зерновых рынках Европы. Однако