История и философия монергизма. Том 1. - Евгений Александрович Жуков

Предузнание как знание Своих дел

«Ведь разница между благодатью и предопределением лишь в том, что предопределение — это предуготовление благодати, а благодать — это уже само дарование… Ибо в предопределении Бог предузнал то, что Сам вознамерился сделать в будущем, почему и сказано: Он сотворил то, что будет (Ис. 45:11). Но предузнать Он может и то, чего Сам не творит, как например, какие-либо грехи… Ибо обещал Он [Аврааму] то, что Сам намеревался сделать в будущем, а не то, что [предстояло сделать] людям. Ведь даже если люди делают нечто доброе, относящееся к богопочитанию, то Сам Бог делает так, чтобы они делали заповеданное Им, а не они делают так, что Он делает обещанное Им, иначе не в Божией, но в человеческой власти будет исполнение обетований Божиих» (О предопределении святых. 10. 19[257]).

Августин радикально переосмысливает понятие Божественного предузнания. Для большинства его предшественников — и для позднейших критиков — «предузнать» означало предвидеть человеческие решения и на этом основании вынести определение об избрании. Августин переворачивает эту логику: Бог предузнаёт прежде всего то, что Сам собирается сделать. Он «сотворил будущее» — не просто предвидел его, но определил. Авраам «уверовал, воздав славу Богу, что Он силен и исполнить обещанное». Апостол «не говорит: предсказать; не говорит: предузнать — ибо и чужие дела Он может предсказывать и предузнавать, — но сказал: силен и исполнить, — значит, не чужие дела, но Свои». Предузнание избранных есть знание Богом Своего собственного действия в них — действия, которым Он производит в них и желание, и совершение.

«“Потому, — говорят они, — Он из нерождённых ещё одного возлюбил, а другого возненавидел, что предвидел их будущие дела”. Удивительно, почему же нет у апостола этой проницательной мысли? Неужто он не понимал этого, раз не ответил самому себе на как бы предложенный возражающим вопрос столь кратко, столь ясно, столь (как полагают они) истинно и исчерпывающе?.. Где теперь заслуги, где предшествующие или будущие дела, которые якобы выполнены или должны быть выполнены силами свободного решения? Разве не ясно произнёс апостол изречение, утверждающее безвозмездную благодать, то есть благодать истинную? Разве не обратил Бог мудрость еретиков в глупость?» (Письмо 194. 8. 35[258]).

Августин обращается к излюбленному аргументу своих оппонентов: Бог возлюбил Иакова и возненавидел Исава на основании предвидения их будущих дел. Ответ Августина отличается полемической остротой: если это объяснение столь очевидно, почему сам апостол не воспользовался им? Павел ставит вопрос: «Неужели неправда у Бога?» — и здесь, казалось бы, идеальное место для ответа о предвидении заслуг. Однако апостол говорит иное: «Кого миловать — помилую». Он указывает не на человеческие дела, а на Божественное милосердие как единственное основание избрания. Августин заключает: утверждение о предвидении заслуг есть «страх перед истиной», попытка уклониться от ясного апостольского свидетельства о безвозмездной благодати.

«Мы показали уже, что лишь пребывая в полном ослеплении, можно говорить, будто Бог предвидел будущие дела двух близнецов… Потому не вправе никто говорить и в отношении тех младенцев, которым предстоит умереть во младенчестве, будто Бог позаботился дать одному из них принять крещение, а другому не позаботился этого дать, поскольку Он предвидел их будущие дела. Ведь как можно называть будущим то, чего вообще не было?» (Письмо 194. 9. 41[259]).

«Если наказываются Богом даже те злые дела, которые не были совершены, то прежде всего пусть заметят наши противники, сколь ложно тогда их уверение, будто не предстоит идти в осуждение тем младенцам, которые умерли без крещения… Далее, если Бог заботится, чтобы те получили таинство крещения, в отношении кого Он знает, что они жили бы хорошо, если бы продолжали жить, то почему же не все они удерживаются в жизни, которую им предстояло украсить добрыми делами?» (Письмо 194. 9. 42[260]).

Августин доводит аргумент оппонентов до абсурда. Его противники утверждали, что судьба младенцев определяется предвидением того, как они жили бы, проживи они дольше. Августин показывает внутреннюю противоречивость этой позиции. Если Бог наказывает за несовершённые грехи, то младенцы, умершие без крещения, должны быть осуждены — вопреки утверждению самих оппонентов. Если Бог награждает за несовершённые добрые дела, почему Он не продлевает жизнь тех, кто украсил бы её добродетелью? Почему некоторые крещёные живут долго и отступают от веры? Почему Бог не изгнал Адама из рая до грехопадения, если наказуемы даже несовершённые грехи? Вся конструкция «контрфактуального предузнания» рассыпается при соприкосновении с реальностью Божественного домостроительства.

Вывод о предопределении

Справедливость требует признать: не всё в богословии Пелагия было ложным. Как и любой еретик, он сочетал истинные положения с заблуждениями. Пелагий верно учил о необходимости нравственного усилия, о серьёзности греха, о реальности Божественных заповедей. Его аскетическая строгость и моральная требовательность сами по себе не составляли ереси — напротив, они находили параллели в лучших образцах христианской аскетики.

Однако приведённые толкования Златоуста на Послание к Римлянам обнаруживают нечто более существенное, нежели случайное совпадение отдельных формулировок. Перед нами структурное тождество богословской парадигмы. Пелагий утверждал: «Бог призвал тех, о ком знал, что они поверят». Златоуст учит: «Бог, знающий тайное и могущий испытывать способности разума, ещё прежде поступков знает добрые наклонности человека и избирает его». Логика одна и та же: избрание основано на предвидении человеческих заслуг; благодать прилагается к уже существующему «благородству произволения».

Это толкование предопределения отражает центральный нерв пелагианской антропологии — учение о либертарианской свободе воли. Согласно этому учению, человеческая воля остаётся ничем не обусловленной, полностью автономной, способной к равновероятному выбору между добром и злом. Грехопадение Адама не затронуло этой способности в его потомках. Каждый человек стоит перед Богом как новый Адам — со всеми возможностями и без унаследованных ограничений.

В рамках такой антропологии избрание Божие не может быть безусловным. Если воля автономна, Бог не вправе определять её выбор — это нарушило бы саму природу свободы. Единственное, что остаётся Богу, — предвидеть, как человек воспользуется своей свободой, и на основании этого предвидения вынести решение об избрании или отвержении. Благодать становится ответом на человеческую инициативу, наградой за предузнанную добродетель.

Пелагий, таким образом, не изобретал новое учение — он логически развивал и систематизировал то, что уже присутствовало в определённой линии предшествующего богословия. Златоустово толкование образа горшечника показательно: различие между сосудами чести и бесчестия «зависит от свободного произволения человека», а не от решения Бога. Фараон погиб «вопреки воле Божией». Бог «миловал сколько мог». Эти формулировки