История и философия монергизма. Том 1. - Евгений Александрович Жуков

«Если милостыня, или любовь, или милосердие, или что-либо, почитаемое сделанным для Бога, препятствуют твоему безмолвию, обращают око твоё на мир, ввергают тебя в заботу, помрачают в тебе памятование о Боге… разрешают воздержание чувств твоих, воскрешают для мира тебя, умершего миру… низводят тебя и поставляют на стороне мирян, — то да погибнет такая правда! Ибо выполнять обязанность любви… есть дело для людей мирских, а если и монахов, то недостаточных, не пребывающих в безмолвии» (Слова подвижнические. 13[262]).

Монашеская традиция выстроила иерархию добродетелей, в которой созерцание оказалось выше деятельной любви. Заповедь о любви к ближнему, которую Христос назвал второй величайшей и подобной первой, была отнесена к низшей ступени духовной жизни — приемлемой для мирян, но недостаточной для подвижников. Милосердие, которое апостол Павел поставил выше веры и надежды, стало рассматриваться как препятствие безмолвию. Любовь к ближнему, о которой апостол Иоанн писал как о признаке пребывания в Боге, оказалась подчинена «высшей» любви — созерцательному единению, не требующему ближнего вовсе. Это переворачивание евангельских приоритетов совершалось под видом их углубления.

Исаак продолжает:

«А тем, которые действительно избрали для себя отшельничество от мира и телом, и умом, чтобы установить мысли свои в уединённой молитве, в омертвении для всего преходящего, для зрения мирских вещей и для памятования о них, — таковым не подобает служить Христу деланием чего-либо телесного и правдой дел явных… надлежит приносить Христу чистую и непорочную жертву помыслов как первый плод возделывания самих себя и телесную скорбь в терпении опасностей, ради будущего упования» (Слова подвижнические. 13[263]).

Служение ближнему объявляется неподобающим для истинного монаха. Правда дел явных отвергается ради жертвы помыслов. Но что сказал Христос? «Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (Мф. 25:35–36). И когда праведники спрашивали, когда они это делали, Он ответил: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне» (Мф. 25:40). Апостол Иаков провозглашает, что «чистое и непорочное благочестие пред Богом и Отцем есть то, чтобы призирать сирот и вдов в их скорбях и хранить себя неосквернённым от мира» (Иак. 1:27). Но монашеское учение объявляет всё это делом для мирских и недостаточных.

Епископ Игнатий Брянчанинов развивает эту иерархию спасения с систематической последовательностью:

«Живущие благочестно посреди мира по евангельским заповедям уподобляются уже благими нравами и настроением душевным Сыну Божию, но отрекшиеся от мира, распявшие плоть свою подвижничеством, привлекшие в себя благодать Святого Духа по причине умерщвления плоти для греха, стяжают особенное сходство с Богочеловеком. Они Духом Божиим водятся, и суть сынове Божии, по благодати, образовав себя по образу Небесного Человека, второго Человека, Богочеловека» (Аскетические опыты. Ч. 2. Слово о спасении и о христианском совершенстве[264]).

Словно архитектор вавилонской башни, епископ Игнатий выстраивает ступени духовной иерархии. Миряне, живущие благочестиво, лишь уподобляются Сыну Божию нравами и настроением. Монахи же стяжают особенное сходство с Богочеловеком, они Духом Божиим водятся, они суть сыны Божии. Получается, что миряне — не совсем сыны, но подобие сынов, тени истинных чад Божиих, которыми являются только монахи.

Он продолжает:

«Из ответов Господа юноше мы научаемся, что два блаженных состояния уготованы Господом для верующих в Него: состояние спасения и состояние христианского совершенства. Из этих же ответов Господа со всей ясностью усматривается, что блаженное состояние спасения доступно для всех вообще христиан; но совершенство могут получить только те христиане, которые единовременно раздадут имение свое нищим и, отрешившись от всех связей с миром, последуют Христу, взяв крест» (Аскетическая проповедь. Слово о спасении и совершенстве[265]).

Но насколько это толкование согласуется с древней Церковью? Климент Александрийский во втором веке, задолго до расцвета монашеского движения, предлагает совершенно иное понимание встречи Христа с богатым юношей, понимание столь здравое и трезвое, что оно обличает монашеское извращение этого текста. Он пишет:

«Следовательно, если ты хочешь, если действительно хочешь и сам себя не обманываешь, то приобрети недостающее тебе. Одного недостает тебе… что свойственно лишь тем, кто имеет жизнь в себе… “Продай имение твоё”. Но что значит это? Не это повелевает Господь, о чём некоторые слишком поспешно думают, что наличное своё имущество он должен был разбросать и со своими богатствами расстаться; нет, он должен был только (ложные) мнения относительно богатства из своей души выкинуть, алчность и жажду их, беспокоиться о них перестать, устранить со своего пути эти терния жизни, заглушающие собой семена Слова» (Кто из богатых спасется. 10–11[266]).

Климент справедливо замечает: «Потому что вовсе не представляет собою чего-либо великого и достойного подражания в чём-нибудь недостаток иметь без отношения к (вечной) жизни. Если бы это было так, то вовсе ничего не имеющие, но, ходя обнажёнными, выпрашивающие, что необходимо на день, по дорогам располагающиеся нищие, Бога же и праведности Божией не знающие, единственно из-за этой крайней нищеты своей, из-за этой беспомощности жизни, из-за этого неимения вещей ничтожнейших должны были бы считаемы быть за людей счастливейших и богоугодных, и за наследников жизни вечной» (Кто из богатых спасется. 11[267]).

Более того, он указывает: «И это не новое что-либо, от богатства отрекаться и оное нищим или бедным раздавать; многие это делали и до пришествия Спасителя. Одни из-за того, чтобы досужее было заниматься науками и мёртвой мудростью, другие из-за хвастовства и тщеславия, как, например, Анаксагор, Демокрит, Кратес… Не чувственное что-либо заповедует Он, что и другими было делаемо, а нечто другое… а именно: самую душу и её образ мыслей и расположений обнажать от того, что страстями порождается, и с корнем инородное из сердца вырывать и выбрасывать» (Кто из богатых спасется. 11–12[268]).

И затем Климент произносит слова, которые пророчески обличают будущую монашескую гордыню: «Те из древних, которые пренебрегали внешними вещами, хотя и отказывались от своих имений и даже уничтожали оные… но душевные страсти, полагаю я, при этом они расширяли, потому что они впадали в гордость, в тщеславие и суетность, начинали презирать прочих людей, о себе самих думая, что они сделали нечто превышеественное» (Кто из богатых спасется. 12[269]).

Эта мысль поразительно точно описывает то, что произошло в монашеской традиции. Внешнее отречение от мира стало источником духовной гордыни, презрения к мирянам и самовозвеличивания. Иоанн Лествичник доводит