История и философия монергизма. Том 1. - Евгений Александрович Жуков

«Все желающие с пламенным усердием проходить подвиг (иночества), рассмотрим внимательно, как Господь всех пребывающих в мире и живых назвал мёртвыми, сказав некоему: “Oставь мёртвым, — то есть мирянам, умершим в суете мирской, — погребать мёртвых телом» (Лествица. 2. 5[270]).

Он продолжает:

«Никто увенчанным не войдёт в небесный чертог, если не совершит первого, второго и третьего отречения… “Изыдите от среды их, и отлучитеся… и нечистоте мира не прикасайтеся… глаголет Господь” (2 Кор. 6:17). Ибо кто из мирян сотворил когда-нибудь чудеса? Кто воскресил мёртвых? Кто изгнал бесов? Никто. Всё это — победные почести иноков и мир не может вместить оных; если же бы мог, то к чему было бы монашество и удаление из мира?» (Лествица. 2. 9[271]).

Абсурдность этого утверждения столь вопиющая, что разум отказывается постичь, как подобная ложь могла войти в церковную традицию. Получается, что все в миру, включая жениха и невесту на браке в Кане Галилейской, где Господь совершил первое знамение, являются мёртвыми. Апостол Пётр со своей женой — мёртвый. Сотник Корнилий со своим домом, на которого сошёл Дух Святой — мёртвый. Лидия, торговавшая багряницей, чьё сердце отверз Господь — мёртвая. Филиппийский темничный страж с семьёй, крестившиеся в ту же ночь — мёртвые. Зато Лествичник и его коллеги, удалившиеся в монастыри — живые.

Также забывается с поразительной избирательностью памяти, что чудеса, пророчества и знамения творили по дару Господа христиане апостольского века, многие христиане первых веков, мученики — и большинство из них были мирянами, а не монахами. Стефан первомученик, полный веры и силы, совершал великие чудеса и знамения в народе — был ли он монахом? Филипп благовестник, который творил чудеса в Самарии, так что народ единодушно внимал тому, что он говорил, видя знамения, которые он творил — был ли он анахоретом? Анания, исцеливший Савла в Дамаске — был ли он безмолвником?

Каллист Ангеликуд выстраивает систему ещё более железную, не оставляющую мирянам никакой надежды:

«Нельзя покаяться без безмолвия; нельзя сколько-нибудь коснуться чистоты без анахоретства; невозможно, при видании людей и беседах с ними, сподобиться умного зрения Бога и молитвенной беседы с Ним. Почему те, кого объемлет заботливое желание покаяться в своих прегрешениях, очиститься от страстей, достигнуть и вкусить созерцания Бога и беседы с Ним, — что есть предел и цель живущих по Богу, и залог вечного Божия наследия, — всеми способами взыскивают безмолвия, наиполезнейшим делом для себя почитая удаление от людей и анахоретство» (Слово 22, О безмолвнической жизни. 1[272]).

Словно судья верховный, Каллист выносит приговор всему христианскому миру: нельзя покаяться без безмолвия, нельзя коснуться чистоты без анахоретства, невозможно сподобиться умного зрения Бога при видении людей. Цель жизни — созерцание Бога, это предел живущих по Богу, это залог вечного наследия. Не Дух Святой, дарованный возрождённым верой, но созерцание Бога в безмолвии анахоретства становится залогом вечной жизни. Вывод неизбежен: без анахоретства нет спасения и жизни в Боге.

Исаак Сирин даже спрашивает риторически: «Но как возможно нам видеть всех хорошими, если не обладаем мы безмолвием?» (Второе собрание. Беседа 1. 64[273]). Получается, что любовь к ближнему, христианское видение добра в людях, милосердие — всё это невозможно без монашеского безмолвия. Миряне, живущие в миру, по определению не могут видеть всех хорошими, не могут любить по-настоящему, не могут исполнить заповедь Христа.

Ещё более поразительно учение о том, что сыном Божиим человек становится не в результате жертвы Иисуса и примирения с Богом, а в результате подвига равноангельских. Исаак Сирин во втором томе, беседе двадцатой, провозглашает:

«Духовному же [человеку] ничто из этого [не свойственно], но пребывает он в знании и в радости божественной, ибо сделался он сыном [божиим] и причастником тайны Божией. Из этого понимает человек меру знания своего и подвижничества своего, [а именно] из тех движений, которые возникают в нём постоянно, пока пребывает он в подвигах своих и в знании своём [в течение] краткого срока земной жизни своей» (Второе собрание. Беседа 20. 16[274]).

Здесь мы касаемся самой глубины заблуждения. Из движений, возникающих в процессе подвижничества, Исаак понимает, что он сын Божий. Не из обетований Божиих, не из крови Христа, не из дара усыновления через веру, но из субъективных духовных переживаний в процессе аскетического подвига. Если не чувствуешь движений — не сын ты вовсе. Статус сыновства определяется не объективным фактом искупления, но субъективным опытом мистических состояний.

Что же это означает для простой христианки-инвалида с ДЦП, которую Сам Христос утешает в её нечеловеческих страданиях, которая прожила всю жизнь в целомудрии, смиренно несла свой крест? Она не чадо Божие, потому что её по равноангельскому чину не будут хоронить, в святцы она не попадёт, движений духовных от подвижничества у неё нет, созерцания света она не достигла. Статус не тот. Она может верить во Христа, любить Его, хранить целомудрие, терпеть страдания — но сыном Божиим в полном смысле не является, потому что не прошла путь монашеского делания.

В эту же систему прекрасно встраивается видение монаха Силуана:

«Много лет болит душа моя от мысли, что вот мы, монахи, отреклись от мира, покинули и родных, и родину, оставили всё, что составляет обычно жизнь людей; дали обеты пред Богом, и святыми ангелами, и людьми жить по закону Христа; отказались от своей воли и проводим, в сущности, мучительную жизнь, и всё же не преуспеваем в добре… А когда встречаю мирских, то вижу, что живут они в великом невежестве, нерадиво и не каются… И вот, в прошлом году, когда я так в отчаянии, усталый от плача, ночью лежал на полу, явился Господь и спросил меня: “Ты почему так плачешь?”… Я молчу… “Разве ты не знаешь, что Я буду судить мир?”… Я опять молчу… Господь говорит: “Я помилую всякого человека, который хотя бы однажды в жизни призвал Бога”… Во мне пробежала мысль: “Тогда зачем мы так мучаемся на всякий день?” Господь на движение моей мысли отвечает: “Те, что страдают за заповедь Мою, в Царствии Небесном будут Моими друзьями, а остальных я только помилую”»[275].

Потрясающая гордыня этого видения не нуждается в развёрнутых комментариях. Силуан, сидя в уютном, прекрасном, тёплом греческом монастыре, вкушая апельсины и варенье из айвы, путешествуя из Дохиара в Хилиандар через вечнозелёные кипарисы под ласковым средиземноморским солнцем, считал, что сильно страдал, что проводил мучительную жизнь. Мирским и не снилось его страдания. А христианка-инвалид,